Павел Корнев 
Рутинер

Небесный эфир – 5

«Павел Корнев «Рутинер»»: Альфа-книга; Москва; 2020
ISBN 978-5-9922-3123-6
Аннотация

Небесный эфир пронизывает все сущее, но даже ему не под силу вытравить мрак из души, если того не пожелает сам человек. И оттого люди лгут, убивают и взывают к проклятым князьям запределья в надежде обрести могущество и реализовать свои потаенные желания.
Магистру-расследующему Филиппу Олеандру вон Черену не впервой выявлять чернокнижников из числа ученого люда, да только нынешнее дело несравнимо сложнее, нежели всё, с чем ему приходилось сталкиваться до сих пор. Слишком могущественные силы вступили в противостояние — и речь отнюдь не о тайных обществах и ложах…

Павел Корнев
РУТИНЕР

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В…

ГЛАВА 1

Сеньор вон Аухмейн отошел в мир иной в ночь накануне возвращения маркизы цу Лидорф в Риер. На закате того дня наша потрепанная компания инвалидов остановилась на постой в Аффенхайме, тогда-то я на пару с Микаэлем и покинул гостиницу под предлогом пройтись по городу и поискать приличного вина. Коллеги лишних вопросов задавать не стали, а Уве и Марте и вовсе было не до нас: школяр только-только начал отходить после магического перенапряжения, ведьма до предела вымоталась, обихаживая раненых.
К Риеру мы подъехали в глубоких сумерках и в старые кварталы пробрались через лаз, обнаруженный людьми Блондина, — тот самый, коим пользовались школяры-солнцепоклонники. Коней пришлось оставить на заброшенном складе в надежде, что туда никто не сунется впотьмах, благо о недавнем ритуальном убийстве была наслышана вся округа. Дальше отправились пешком и оказались у резиденции рода цу Лидорф уже глубокой ночью; на улицах царил кромешный мрак, лишь местами его разгоняли висевшие на стенах фонари.
Адалинда снабдила нас и ключами, и оберегом от магической защиты, да еще подробнейшим образом объяснила, как обойти ночных сторожей, поэтому проникнуть в дом не составило никакого труда. Пока я стоял на карауле, Микаэль скользнул в спальню, и в особняке стало самую малость тише. Не знаю, какой из своих многочисленных талантов задействовал маэстро Салазар, но супруг Адалинды даже не захрипел, просто перестал дышать.
Внезапная смерть во сне — такое иной раз случается даже с абсолютно здоровыми людьми. Пусть не помучился напоследок, зато к нам не приведет ни единого следа. Из осторожности сеньора Белладонна даже сбыла за полцены случайным торговцам лошадей с предварительно сведенными клеймами и оружие рейтаров. Вырученные деньги она распределила между своими людьми, не забыв и о семьях погибших. Мы тоже не остались обделенными: Марте достался конь рыжего пройдохи, а для Уве я стребовал его шпагу и кавалерийский пистоль с колесцовым замком.
И даже так Микаэль всю дорогу ворчал по поводу моей излишней расточительности.
— Из-за баб скоро по миру пойдем! — негромко бухтел он. — Одной осла купили, другая и вовсе на шею приноровилась взгромоздиться и ножки свесить!
— Марте надо было за нами пешком бежать? — не выдержав, поинтересовался я. — Или это мне бежать надо было?
— Да я не об этом! — фыркнул маэстро Салазар. — От доли в трофеях зачем отказался, скажи на милость? Как только такое в голову пришло? Это же святое!
— Не мелочись, — примирительно попросил я. — Трофеи трофеям рознь.
Микаэль только головой покачал:
— Не узнаю тебя, Филипп. Бывает, человек резко меняется после того, как по голове крепенько получает, но с тобой-то что не так? Не слишком ведь сильно по башке и приложило!
Я непроизвольно потянулся ощупать левую скулу, но сразу отдернул руку. Опухоль уже спала, а тончайшие порезы, оставленные осколками теней, затянулись и стали почти неразличимы. В глаза они теперь бросались только на ярком солнце, да еще когда лицо краснело из-за физических нагрузок.
— Не пошли бы те деньги впрок! — отрезал я, начиная злиться.
Маэстро Салазар фыркнул и выдал:

Кормиться с клинка — честней дела нет,
Ласкает слух звон взятых с боя монет,
Убил, обобрал — а хоть бы и так?
Ты пережил этот день, сдох не ты, а твой враг!

— Браво! — похлопал я в ладоши. — Ландскнехты по достоинству оценят твой стихотворный талант. Но лучше сочини балладу о какой-нибудь бесстыжей пышногрудой красотке!
— Пышногрудая красотка заграбастала наши денежки! И заметь — без малейшего стыда!
— Брось, Микаэль, — покачал я головой. — От нас не убудет. Еще в выигрыше останемся, вот увидишь!
Так оно в итоге и вышло. Начать хотя бы с того, что Адалинда распорядилась выделить нам комнаты в собственной резиденции, не став отсылать в гостиницу. Впрочем, Микаэль и тут не упустил возможности поворчать.
— Не иначе извести надумала, — объявил он, заявившись в нашу с Мартой комнату.
— Да кому ты сдался! — фыркнула девчонка, которая и понятия не имела о причинах скоропостижной смерти хозяина дома.
— Концы в воду, — многозначительно заметил маэстро Салазар.
— Не бери в голову! — отмахнулся я. — Во всем Риере не наберется столько яда, чтобы у тебя хотя бы живот разболелся.
Микаэль хохотнул и спросил:
— Не странно разве, что мы здесь остановились?
— Было бы странно, обдели Адалинда гостеприимством столичного ревизора, присланного для проверки ее действий вице-канцлером, — покачал я головой.
— Возможно, оно и так. А возможно, и нет, — с сомнением произнес бретер и отправился восвояси.
Марта прикрыла за ним дверь, уселась на краешек широченной кровати и сказала:
— Странный он какой-то.
— Только сейчас заметила? — усмехнулся я, подумал-подумал и на всякий случай задвинул засов.

Следующую седмицу Адалинде было откровенно не до нас, ее вниманием целиком и полностью завладели заботы по организации похорон почившего в бозе супруга и размещению в городе съехавшейся со всей провинции родни, да и служебной рутины за время отсутствия накопилось изрядно. Я события не торопил, решив перевести дух сам и дать отдых остальным, благо всегда мог сослаться на необходимость проведения более тщательной проверки деятельности Риерского отделения и его главы.
Микаэль от рассвета до заката пропадал в винном погребе и, вполне вероятно, даже там ночевал; в любом случае его было не видно и не слышно. Марта первые дни отсыпалась, а потом ее взяли в оборот служанки, парикмахер и портной маркизы. Вскоре нескладный юнец Мартин пропал окончательно и бесповоротно, тогда пришел черед учителя этикета, танцмейстера, преподавателей арифметики, грамматики, чистописания и классического североимперского.
Меня происходящие с ведьмой метаморфозы всецело устраивали, чего нельзя было сказать о состоянии Уве. И беспокоили даже не столько недуги и ущербность эфирного тела школяра, сколько его душевные терзания. С одной стороны, паренек добился поставленной перед собой цели, заполучив постоянное место во Вселенской комиссии по этике, с другой — оказался поставлен перед фактом, что достичь высот тайного искусства сумеет лишь исключительно в теоретической плоскости без всякой надежды использовать полученные знания на практике. Как сказали бы мои многомудрые коллеги, имел место классический случай экзистенциональной пустоты, а следом могла пожаловать и затяжная депрессия.
Именно по этой самой причине, как только разрешил личный медик маркизы, я безжалостно согнал Уве с кровати, пусть тот и беспрестанно кашлял, а в отхаркиваемой им мокроте нет-нет да и снова появлялись сгустки крови.
— Держи! — ссыпал я в ладонь слуги полпригоршни серебряных монет.
— Зачем это? — удивился школяр.
— В ратуше просмотришь записи о девочках, родившихся пятнадцать — двадцать лет назад, оставшихся сиротами во младенчестве и отданных на воспитание дальней родне или в монастыри за пределами Риера. Обрати внимание на моровые поветрия и пожары, когда гибли целые семьи. Хорошо бы найти Марту.
Уве недоуменно захлопал ресницами:
— Нашу Марту?
Я испустил горестный вздох:
— Любую Марту, Уве! Любую!
— Но зачем, магистр?!
— Я не оставляю надежд пристроить ее в университет, а для этого неплохо будет обзавестись бумагами о рождении, да и подорожная ей вовсе не помешает.
Уве насупился:
— Собираетесь подделать документы? А почему просто не оформить все официально?
Я покачал головой, поскольку не хотел оставлять никому ни малейшего шанса связать девчонку с разыскиваемой в Регенмаре ведьмой. Марта должна стать уроженкой Риера, никогда не покидавшей пределы империи, а никак не возникшей из ниоткуда бродяжкой сомнительной репутации.
— Так проще! — отмахнулся я. — Иди! Что не потратишь, оставь себе.
Уве задумчиво взвесил в руке монеты, кивнул и отправился выполнять распоряжение, враз позабыв обо всех неудобных вопросах. Оно и немудрено: врученных мною двух талеров на подкуп клерков хватало с изрядным запасом. Да что там с запасом! Если подойти к делу с умом, чиновники ратуши удовлетворятся и четвертью этой суммы.
После я немного поколебался, но все же решил навестить Микаэля и проверить, как проходит его добровольное затворничество, а заодно оценить винный погреб маркизы. Отчет о ревизии был уже закончен и даже переписан начисто, оставалось лишь согласовать его с Адалиндой и выслать в Ренмель. Да нам и самим стоило как можно скорее выдвигаться в столицу. И без того задержались в Риере сверх всякой меры. Еще не хватало, чтобы канцлер счел эту задержку неуважением или того хуже — признанием вины.
Кривясь от этих мыслей, как от зубной боли, я спустился на первый этаж и столкнулся там с Мартой, которая вознамерилась юркнуть на лестницу, но заметила меня и в нерешительности замерла на месте.
— Далеко собралась? — поинтересовался я.
— Тише, Филипп! — прошипела девчонка, приложив палец к губам.
— Удрала от учителей?
— Они меня с ума сведут!
Я подступил к ведьме и наставительно произнес:
— Это все в твоих собственных интересах!
— Знаю, — понурилась та. — Знаю, Филипп! Только за седмицу из деревенской ведьмы не сделать благородной дамы!
— Но можно заложить фундамент.
— А еще можно свихнуться и кого-нибудь убить! — огрызнулась Марта. — Я больше так не могу!
Я покачал головой, взял девчонку под руку и повел за собой.
— Один час. Потом вернешься к занятиям.
— Спасибо, Филипп! — Девчонка поцеловала меня в щеку и поспешила следом. — Как тебе платье? Красивое, правда? Мне сказали, это цвет морской волны!
— Замечательное платье.
— А ты когда-нибудь видел море, Филипп?
— Один раз.
— Оно действительно такого цвета?
Я неопределенно пожал плечами. В день, когда я видел море, у него был цвет горящих кораблей и разбухших утопленников, дыма и огня. Императорские войска вошли в Баргу, объединенный флот Донского союза и Остриха жег рвавшихся из гавани еретиков, и вспоминать о тех красках совершенно не хотелось.
— Филипп?
— Платье лучше, — сказал я, открывая дверь винного погреба.
Марта замешкалась на верхней ступени, и я легонько подтолкнул девчонку в спину, заставляя спуститься к едва разгонявшему темень подземелья огоньку лампы. Ведьма осмотрела ряды бочонков, заставленные бутылками полки, свисавшие из-под потолка колбасы и окорока, потом кисло глянула на восседавшего за столом Микаэля и страдальчески вздохнула.
— Через час я сама отсюда с радостью убегу, — укорила меня девчонка.
— Убежишь-убежишь! — подтвердил маэстро Салазар, перед которым стояло полдюжины откупоренных бутылок. Вскрывать бочонки он посчитал излишним, а из еды ограничился мясной нарезкой и краюхой белого хлеба.
Я смахнул пыль с деревянного табурета и передвинул его Марте, девчонка осторожно присела на краешек, словно не желала помять или испачкать пришедшееся по душе платье, и с сомнением посмотрела на бутылки. Микаэль порылся в каком-то шкафу, выставил на стол еще две кружки и расплылся в счастливой улыбке.
— Ну-с… С чего начнем дегустацию?
— С чего-нибудь не слишком крепкого, — попросил я. — Надеюсь, сегодня все же смогу переговорить с маркизой.
— Не торопись с этим, мне здесь нравится, — заявил бретер, разливая по кружкам вино. — Нет, серьезно, Филипп! Ты был прав! Целиком и полностью, как прежде не бывал прав еще никогда!
— Я всегда прав. В чем конкретно я оказался прав на этот раз?
— Доля в трофеях — это сущая безделица по сравнению со всем этим великолепием! — рассмеялся Микаэль, обведя рукой подвал. — Тут можно жить! Милость небесная, да я тут и живу! Могу запереться и вообще никуда отсюда не выходить! Здесь мне до конца жизни вина хватит!
— Пьянь, — фыркнула Марта.
Микаэль глянул на девчонку с таким видом, словно собирался отвесить затрещину, но вино настроило его на благостный лад.
— Язычок свой раздвоенный прикуси, — лишь потребовал он и в несколько глотков ополовинил кружку.
— Ты что несешь? — возмутилась Марта. — Я не…
— Все вы, бабы, змеи! — отрезал маэстро Салазар, прищелкнул пальцами и выдал:

Гадюка кусает и впрыскивает яд.
Красотка травит душу, один лишь бросив взгляд!

Ведьма допила вино, поднялась с табурета и сказала:
— Пожалуй, пойду.
— Иди-иди! — рассмеялся Микаэль.
Я уселся на освободившееся место и передвинул бретеру опустевшую кружку.
— Чего ты так на нее напустился?
Маэстро Салазар неопределенно повертел в воздухе пальцами, затем махнул рукой.
— Да ладно тебе, Филипп! Давай выпьем!
И мы выпили, но я особо на вино не налегал и потому, когда в подвал сбежал растрепанный Уве, еще сохранял достаточную, пусть при этом и весьма относительную, трезвость мысли.
— Проблемы? — поинтересовался я у школяра, когда тот облокотился на стол в попытке перевести сбившееся дыхание.
— Не совсем, — невнятно ответил Уве и закашлялся, принялся отхаркивать мокроту.
Микаэль покачал головой и наполнил третью кружку. Школяр вытер губы замызганным носовым платком, хлебнул вина и с шумом перевел дух.
— Так что случилось? — потребовал я объяснений. — Не пустили в архив?
— Пустили, и Марту я нашел, даже не одну, — успокоил меня слуга и протянул мятый листок с тремя написанными в столбец именами. — Но там такое, магистр… Такое!
— Какое — такое? — вздохнул я. — Ты отдышись, не части. Излагай с чувством, толком, расстановкой…
Уве сделал еще один глоток и лишь после этого начал рассказывать о столь взволновавших его событиях.
— Из ратуши я пошел в таверну «Под свиньей», думал встретить Эберта, если они еще не покинули город, — сообщил нам школяр. — А там — толпа! Не в таверне, у нашего отделения. Все злые как черти, за ворота пытаются прорваться, а их стражники не пускают. Заезд перегородили и палками самых резвых охаживают!
— Дела-дела! — присвистнул маэстро Салазар.
— Из-за чего сыр-бор? — спросил я. — Уве, ты ведь послушал, о чем люди толкуют?
Школяр смущенно покрутил головой:
— Ну, они ругались в основном, магистр. И были очень злы на школяров. Я не рискнул приставать с расспросами…
— Наверное, оно и к лучшему, — решил я после недолгих колебаний.
Маэстро Салазар хмыкнул и многозначительно произнес:
— А маркиза об этом ни словом не обмолвилась. — Он покрутил ус и добавил: — Странно-странно. Подозрительно!
— Она и не должна перед нами отчитываться, — заметил я и поднялся с табурета. — Давай-ка прогуляемся.
Микаэль кивнул:
— А давай!
— Мне с вами? — с надеждой уточнил Уве.
— Иди микстуры пей, — распорядился я.
— Да я…
— Бегом! — рыкнул на школяра маэстро Салазар и похлопал в ладоши. — Давай-давай!
Уве отошел к двери, развернулся и неуверенно попросил:
— Жезл верните.
— Еще чего удумал! — фыркнул бретер.
— Но…
— Проваливай!
Микаэль метнул в школяра грязное полотенце, и тот спешно юркнул за дверь. Я покачал головой:
— Не слишком ты с ним круто? Это его жезл.
— И его жизнь, — кивнул маэстро Салазар. — Все так. Но нравится он мне, пусть поживет еще.
— Не сгущай краски, — поморщился я.
Микаэль порывисто поднялся и раскинул руки.
— Посмотри на меня! — потребовал он. — Оцени мое эфирное тело!
Я рукой махнул:
— Брось!
— Нет, ты посмотри! — начал горячиться бретер и с силой врезал кулаком по раскрытой ладони. — Оно всмятку! Я перегорел! Мне уже при всем желании не выправить эфирное тело. И черт бы с ним, проживу как-нибудь, но я не просто лишился способностей и убиваю тех, кого пытаюсь лечить, на меня и самого теперь целительная магия не действует. — Он указал на лоб. — Видишь какой рубец остался? А у тебя за полдня порезы затянулись!
— Мы сейчас об Уве говорим, не о тебе и не обо мне.
— У пацана едва залечено проткнутое легкое! И залечено оно, заметь, магией. Если он в том же темпе продолжит гробить свое эфирное тело, то не доживет и до осени. Рана просто откроется, а там у него еще и легочная артерия повреждена ко всему прочему.
Маэстро Салазар понимал в целительстве куда больше моего, так что я оспаривать его мнение не стал и лишь спросил:
— Ничего нельзя сделать?
Бретер пожал плечами, налил в кружку вина, выпил.
— Самоконтроль, — произнес он после этого. — Полностью отказываться от тайного искусства нельзя, но надо знать меру. Меру-меру. Понимаешь?
— Да чего тут не понять? — хмыкнул я и предупредил: — Встретимся на конюшне. — А сам поднялся в комнату, прихватил трофейный пистоль, отыскал Уве и погнал того обратно в подвал.
— Зачем мы здесь? — удивился школяр.
— Будешь держать оборону до нашего возвращения в город, — объявил я с непроницаемым выражением лица.
У слуги дернулся глаз.
— Вы серьезно, магистр?
Я выставил у дальней стены крышку бочонка, вернулся к слуге и вручил мешок с трофейным кавалерийским пистолем, принадлежностями для чистки и пороховницами. Школяр разложил все это богатство на столе и не удержался от восхищенного цоканья языком.
— Это мне?
— Владей!
От удивленной улыбки школяра не осталось и следа.
— Намекаете, на магию мне больше полагаться не стоит?
— Твоя жизнь, — пожал я плечами и выложил на стол выправленный сеньорой Белладонной патент на огнестрельное оружие. — Если еще не проникся осознанием того простого факта, что колдуны умирают точно так же, как простецы, мне до тебя уже не достучаться. Нужен козырной туз в рукаве или нет — решай сам.
Уве нахмурился было, но не удержался и принялся с интересом вертеть оружие в руках.
Ну еще бы! Собственный пистоль — это же мечта любого мальчишки, пусть даже он десять раз маг.
Я в двух словах объяснил, как управляться с оружием, проконтролировал процесс заряжания и указал на крышку бочонка:
— Целься!
Паренек вытянул руку, я отступил на шаг назад и зажал уши ладонями. Грохнул и заметался под сводчатым потолком хлопок выстрела, затянуло все сизое марево порохового дыма. Когда оно рассеялось, стало видно, что пуля лишь слегка зацепила край крышки в ее правом верхнем квадранте.
Оценив результат, я дал Уве пару советов, похлопал на прощанье по плечу и оставил упражняться в стрельбе. Самому дышать пороховой гарью нисколько не хотелось, да и Микаэль уже заждался, опять ворчать будет…

В Риер пришло лето. Не слишком жаркое, скорее — удушающе теплое. Северные ветра утихли, флюгеры на крышах неподвижно замерли, флаги и вымпелы обвисли, на небе не виднелось ни облачка. Микаэль ограничился жакетом, да еще не стал застегивать на все пуговицы сорочку; я надел камзол, а вместо шпаги сунул за оружейный ремень один из пистолей и прихватил с собой волшебную палочку. Едва ли приор здешней миссии ордена Герхарда-чудотворца отменил награду за мою голову, приходилось быть настороже.
Резиденцию рода цу Лидорф мы покинули через вход для слуг и сразу направили лошадей в ближайший переулок, покрутились немного по округе, дабы убедиться в отсутствии слежки, и лишь после этого поскакали к Риерскому отделению Вселенской комиссии по этике. Неладное заподозрили уже в университетской округе, где оказалось непривычно много стражников, а педели все до единого вооружились крепкими палками. Когда же прямо у нас на глазах словесная перепалка обернулась дракой между компанией горожан и школярами, стражи порядка отреагировали на удивление быстро и жестко, не делая никаких поблажек ни одной из сторон, хоть обычно и старались в столкновениях с представителями ученого сословия особо не лютовать.
Ангелы небесные! Да что тут стряслось?
— Служебный перстень снял? — уточнил Микаэль.
— Даже не надевал, — ответил я и направил коня на одну из узеньких улочек, решив сделать небольшой крюк и объехать главное здание университета. Мне категорически не понравились пристальные взгляды стражников, да и школяры глядели ничуть не добрее, и меньше всего хотелось очутиться меж двух огней.
— Ты что-нибудь понимаешь, Филипп? — спросил меня маэстро Салазар, когда университетская округа осталась позади. — Простецы и школяры, конечно, друг друга на дух не переносят, но драки средь бела дня обычно не затевают. Понимаю, если праздник или гуляния! Когда подопьешь, кулаки сами чесаться начинают…
— Думаю, кто-то кого-то убил, — решил я. — Остается узнать, кто и кого…

Уве не обманул и ничего не напутал, отделение Вселенской комиссии и в самом деле оказалось взято в самую натуральную осаду. Ближайшие к особняку улицы заполонили взбудораженные горожане, у многих в руках были палки, поперек дорог стояли телеги. Но через ограду никто перебраться не пытался, да и вплотную к воротам бюргеры приближаться не решались. Опасались лезть на рожон даже цеховые подмастерья, коих в толпе было едва ли не большинство, и неспроста: у приоткрытых створок выстроились не наемные охранники и даже не увальни из городской стражи, а ландскнехты в цветах маркграфа Мейнарда. Провоцировать тяжелую пехоту никто из черни не рисковал, и все ограничивалось словесными оскорблениями и пронзительным свистом; гвалт стоял такой, что закладывало уши.
Мы не стали соваться в толпу, немного покрутились по округе, и я отправил Микаэля разведать обстановку в одно из питейных заведений, а сам остался караулить лошадей. Четверть часа спустя бретер вышел на улицу, как-то странно глянул на меня и со значением произнес:
— Не зря мне папенька наказывал с шулерами в карты не играть…
— Да говори уже! — досадливо поморщился я.
— Говорю-говорю, — фыркнул Микаэль, забираясь в седло. — Слух пошел, будто девиц похищали и убивали школяры-солнцепоклонники, вот горожане и взбеленились.
— Даже так? — хмыкнул я. — Красиво!
— Не знаю, не знаю, — покачал головой маэстро Салазар. — Как по мне — перебор.
Я кивнул. Слухи об ужасающих преступлениях сектантов наилучшим образом отвлекали внимание от служанки Адалинды, вот только ситуация могла в любой момент выйти из-под контроля. Если толпа решится на штурм отделения Вселенской комиссии, крови прольется столько, что сеньора Белладонна вылетит в отставку быстрее пробки из бутылки игристого вина.
Микаэль, впрочем, моих опасений не разделил.
— Сегодня толпе бросят кость, — сообщил он. — Та парочка, которую задержали мы с тобой, пошла в отказ, их будут судить. А вот дурачок, хлебнувший отравы, окончательно рехнулся и только и делает, что твердит о величии солнца. Его виновность признана очевидной, казнь состоится этим вечером. Так говорят.
Я потер переносицу.
— Подожди, а чего тогда бузят подмастерья?
— Простая арифметика, Филипп, — рассмеялся бретер. — Арестантов трое, казнят только одного. Люди недовольны и подозревают, что Вселенская комиссия выгораживает своих. Вроде кто-то из коллег не от большого ума заикнулся об их непричастности к убийствам девиц.
— Ситуация… — протянул я и взглянул на небо.
Солнце начинало понемногу клониться к закату, и было совершенно непонятно, почему казнь назначили на столь поздний час. Хотя, если разобраться, вполне логично сжечь солнцепоклонника именно после заката, дабы лишить смерть язычника символичности и убрать малейший намек на жертвенность.
— Что будем делать? — спросил Микаэль.
— Костер запалят на Червонной площади? — предположил я.
— Бери выше! — рассмеялся маэстро Салазар. — Эшафот сколотили перед кафедральным собором! — Он задумчиво покрутил ус. — Желаешь почтить своим присутствием казнь?
— Желаю. Только надо как-то убить время.
Микаэль кивнул и выдал двустишие:

Клинок, вино и женщина — священная триада.
Чего еще желать мне? Мне большего не надо!

Я усмехнулся:
— Обойдемся сегодня без женщин.
— А вина вдосталь и в подвалах маркизы, — добавил бретер и прищелкнул пальцами. — Слушай, Филипп! Блондин показал мне один чудесный оружейный магазинчик. Туда как в музей ходить можно!
— Поехали!

Микаэль оказался совершенно прав — ассортимент лавки и в самом деле вызывал завистливое уважение, перемежаемое откровенным восхищением. Помимо разных образчиков клинкового оружия, там были представлены и арбалеты с мушкетами, и даже пистоли. Вот у завешенной ими стены я и застрял, поскольку моя видавшая виды пара смотрелась на фоне всего этого великолепия откровенно бледно. Впрочем, даже мысли не возникло обновить свой арсенал, и дело было отнюдь не в заоблачных расценках. Просто сроднился я в некотором роде со своими пистолями, чего уж там.
Приказчик наметанным взглядом определил в нас двух скучающих зевак, а посему просто ходил по пятам словно тень, не утруждая себя расхваливанием образчиков представленного в магазине оружия. Вместе с тем и слишком уж назойливо он за спиной не сопел, поскольку все тот же опыт подсказывал, что выгоду может принести и наше бесцельное блуждание по залу. Земля слухами полнится, а мало ли кому мы расскажем об этом замечательном заведении?
Удивительное дело, но без покупок все же не обошлось. Некоторое время спустя я приметил дамский набор из двух заколок для волос в половину локтя длиной, складного перочинного ножика с рукоятью из апельсинового дерева и миниатюрного кинжальчика. Все эти безделушки были выкованы из мозаичной стали серебристо-синих тонов, отдаленно напоминавших цвет льдистых глаз Марты, а трехгранные заколки с резными янтарными головками больше походили на стилеты, нежели на аксессуары модниц. Впрочем, придворные красотки — те еще ядовитые гадюки.
— Мерсанская сталь, — в один миг оказался рядом приказчик. — Работа рольдских мастеров. Здесь и клейма имеются…
— Нет, Филипп! — рассмеялся Микаэль. — Не выбрасывай деньги на ветер!
— Не станет же она ходить на занятия с разделочным ножом, — сказал я, имея в виду Марту.
— Магу ножи ни к чему.
— Ты сам слышал, что сказал? Ножи нужны всем.
Приказчик незамедлительно кивнул:
— Истинно так. Ваша правда, сеньор.
— Сколько?
— Десять талеров.
Я презрительно фыркнул:
— Сбросьте половину — и по рукам.
— Немыслимо! Набор попросту уникален!
Микаэль провел пальцем по краю деревянного ящичка и продемонстрировал приказчику пыль.
— Уникальные вещи продать непросто, а пять талеров — это пять талеров. Пользуйтесь случаем, любезный. Пользуйтесь-пользуйтесь.
В итоге за набор пришлось выложить семь полновесных монет, но я нисколько по этому поводу не переживал. Не последние отдал, в конце-то концов.
— Балуешь ты ее, — заметил маэстро Салазар, когда мы вышли на улицу. — Балуешь-балуешь.
— Брось! — отмахнулся я. — В пирамиде без девчонки нам пришлось бы лихо, разве нет? Уве шпагу и пистоль получил, Марте ножи подарю. Такой красотой и человека зарезать приятно.
Бретер только хрюкнул и никак мое высказывание комментировать не стал, но, как видно, шутку оценил, поскольку больше эту тему не затрагивал.
— Подкаблучник, — лишь пробормотал он негромко, когда мы тронулись в путь.

К нашему возвращению людей у отделения Вселенской комиссии заметно прибавилось, горожане заполонили все соседние улочки, и настроены они теперь были куда серьезней, нежели еще час назад. На смену беспорядочным крикам и свисту пришло слаженное скандирование, к палкам добавились факелы. Собравшиеся все как один требовали покарать арестантов здесь и сейчас, в противном случае угрожая сжечь их прямо в обиталище моих коллег, но пока что от слов к делу перейти никто не решался.
— Ты смотри! — указал вдруг Микаэль куда-то в толпу. — Вон тот лысоватый живчик в кожаном жилете! Смотри!
Я пригляделся и очень быстро заметил мужичка, который явственным образом подзуживал соседей, хлопками ладоней задавал ритм и без промедления разевал пасть, когда выкрики начинали сходить на нет.
— Возьмем в оборот? — предложил маэстро Салазар, не слишком, впрочем, уверенно. — Он же не задарма глотку дерет, кто-то заплатил.
— Опасно, — засомневался я. — Если что-то пойдет не так, нас на куски порвут.
— Порвут-порвут, — согласился Микаэль и без промедления выдал на эту тему рифмованное высказывание:

Толпы простецов страшнее нет.
Пойдешь поперек — сломают хребет!

— Давай-ка лучше попробуем его коллег высмотреть, — решил я. — Он ведь точно тут не один такой…
Но понаблюдать за провокатором не вышло; почти сразу с соседней улочки выдвинулся отряд стражи, и загородившиеся щитами крепкие парни принялись раздвигать толпу и выдавливать ее с мостовой. Нас оттеснили в какой-то переулок, и некоторое время ничего не происходило, а затем горожане взревели с такой силой, что едва не заложило уши:
— Убийца! Язычник! Смерть! Смерть! Смерть!
Стражники кое-как сдерживали бюргеров, давая проехать процессии с отрядом тяжелой кавалерии во главе. За верховыми катила карета с символикой Вселенской комиссии на дверцах, дальше в окружении пехотинцев ехала телега с железной клеткой, в которой скорчился школяр. Следом подпрыгивала на неровной брусчатке еще одна карета, а замыкал шествие отряд вооруженных до зубов ландскнехтов.
В солнцепоклонника летели камни и нечистоты, что-то отскакивало от прутьев решетки, что-то попадало внутрь. Самые рьяные горожане пытались ткнуть школяра палками, но мало кому удавалось проскочить мимо алебардщиков, а брошенный в телегу факел погас в воздухе, словно его опустили в ведро с водой. Помимо ландскнехтов, оберегали арестанта и колдуны.
Когда процессия миновала наш переулок, толпа бурлящим потоком повалила следом. Смолкли крики, улица опустела, но поглазеть на казнь ушли отнюдь не все. Памятуя о двух остававшихся в особняке Вселенской комиссии школярах, часть горожан взялась караулить ворота. Надо ли говорить, что примеченный нами лысый живчик вертелся там в компании столь же подозрительных персон?
— Это неспроста, — заметил маэстро Салазар.
— И не говори, — кивнул я и махнул рукой. — Ладно, едем!
Сам не знаю, зачем мы поехали к ратуше. Наверное, просто хотелось оценить, как все пройдет. С учетом некоторых уже бросившихся в глаза странностей во время экзекуции могли случиться весьма прелюбопытные эксцессы, но кто бы ни занимался организацией казни, он предусмотрел решительно все. Эшафот окружало тройное кольцо стражи и сколоченных из бруса загородок; ничуть не менее серьезная охрана отсекала разгоряченную толпу от ступеней ратуши. Полагаю, дело не обошлось и без шпиков, а в окрестных переулках наверняка дежурили на случай возможных беспорядков отряды ландскнехтов. И потому беспорядков не случилось.
Лошадей пришлось оставить за три квартала на заднем дворе попавшейся по пути таверны. Местный вышибала за небольшое вспоможение взялся приглядеть за ними, и мы со спокойной душой выдвинулись к площади, расталкивая стекавшихся туда зевак. Столпотворение на окрестных улочках царило жутчайшее, и к тому времени, когда подобрались к месту казни, школяра уже ослепили и оскопили, переломали железным прутом руки и ноги. Язычник попытался выкрикнуть что-то вроде «солнце за нас!», но мигом лишился языка, а затем дюжие парни споро прикрутили его веревками к столбу и начали обкладывать этот кусок мяса вязанками хвороста.
На балконе ратуши вольготно расположился маркграф с присными, там же сидели епископ и маркиза цу Лидорф, компанию которой составлял Мориц Прантл.
— Рыбак далеко пойдет! — крикнул мне в ухо маэстро Салазар.
Я потянул его за собой, пробрался через толпу к оцеплению и продемонстрировал капралу стражников служебный перстень. Тот кивнул и дал команду пропустить нас на ступени ратуши, где отдельно от черни расположились наиболее родовитые аристократы, преуспевающие купцы, гильдейские старшины, цеховые мастера, нотариусы и некоторые представители ученого сословия, в том числе и мои коллеги.
— Ренегат! — тут же послышалось откуда-то со стороны, и к нам протолкался Франсуа де Риш. — Какими судьбами? Я думал, ты уже на полпути в Ренмель!
Все последние дни я свое присутствие в Риере не афишировал и резиденцию маркизы цу Лидорф не покидал, так что лишь пожал плечами и сказал:
— Пришлось задержаться.
— Это очень хорошо, просто очень хорошо! — обрадовался Блондин. — Желаешь досмотреть экзекуцию до конца?
— Есть предложение получше? — спросил я.
В этот момент вспыхнул хворост и пламя разогнало сумрак, а толпа взревела так, что едва не лопнули барабанные перепонки, но Франсуа все понял верно, ухватил меня под руку и потащил к оцепленному ландскнехтами переулку, по которому должны были расходиться после казни лучшие люди Риера.
Стоило только покинуть площадь, и Микаэль сразу встрепенулся:
— А вот здесь, помнится мне, недурственный кабачок!
— Веди! — разрешил Блондин, и мы спустились в подвал, где скучал в ожидании посетителей хозяин. На многих столах стояли кружки, где-то лежали тарелки с объедками. Как видно, и клиенты, и прислуга убежали глазеть на сожжение язычника.
— Уже спалили мерзавца? — оживился при нашем появлении кабатчик.
— Догорает.
— Эх, эдакое невезение! Все пропустил! — расстроенно покачал головой мужик, но мы ему сочувствовать не стали.
Мог бы и запереть на время заведение, а побоялся выручку потерять, так нечего теперь сокрушаться.
Франсуа сунул маэстро Салазару серебряную монету в пять крейцеров и попросил:
— Будь добр, возьми вина на свой вкус.
Микаэль отошел, а мы с Блондином расположились за одним из столов подальше от входа. Магистр-исполняющий достал расческу и начал приводить в порядок растрепавшуюся гриву соломенного цвета, потом спросил:
— Где пропадал?
— То тут, то там, — пожал я плечами. — Никак не мог согласовать с Адалиндой отчет. Сам понимаешь, ей было не до того.
— Ну да, ну да, — покивал Филипп и уточнил: — Надолго задержишься в Риере?
Я с интересом взглянул на Блондина и сказал:
— Думал закончить дела сегодня. А что?
— Получен приказ вывезти школяров в Ренмель, — предельно понизив голос, сообщил Франсуа де Риш.
— На кой? — не сдержал удивления маэстро Салазар, который уже выставил на стол кружки и разливал по ним из кувшина красное вино.
Магистр лишь руками развел:
— Не ко мне вопрос. Приказ идет с самого верха.
Я отпил вина и осторожно заметил:
— Выполнить его будет непросто.
— Ты мне это говоришь?! — фыркнул Блондин и приложился к своей кружке, враз ее ополовинив. — Планировалось сделать это втихую, но горожане слишком хорошо организованы. Кто-то их направляет, дело нечисто.
Мы рассказали о замеченном в толпе провокаторе, и Франсуа тяжко вздохнул.
— Взять бы эту сволоту за жабры, — мечтательно произнес он, но сразу опомнился и махнул рукой. — Забудьте! Это мои заботы, придумаю что-нибудь. В любом случае послезавтра мы выдвигаемся в Ренмель.
— Не завтра? К чему терять целый день?
— Рыбак хочет дать утихнуть страстям. Ландскнехты помогут вывезти школяров из отделения, но они прикроют нас только до границ старых кварталов.
Я задумчиво хмыкнул и спросил:
— Мы можем чем-то помочь?
— Еще спрашиваешь! — усмехнулся Франсуа. — У нас каждый человек на счету!
Микаэль переглянулся со мной и уточнил:
— Значит, послезавтра?
— Да, на рассвете. Если решите присоединиться, в отделение лучше приехать с вечера.
— Постараюсь быть, — пообещал я, поскольку нам в любом случае давно пора было выдвигаться в Ренмель, а путешествовать с коллегами и проще, и безопасней. Да и помощь в такого рода предприятии мне точно зачтется.
На улице послышались возбужденные голоса, и в подвал начали спускаться раскрасневшиеся горожане, в трактире вмиг стало тесно, душно и очень громко. Мы допили вино и разошлись.

ГЛАВА 2

Сеньора Белладонна объявилась уже за полночь. По случаю казни маркграф Мейнард устроил для своего ближнего круга прием, и уж не знаю, обсуждались ли там серьезные дела, но без возлияний точно не обошлось. Глаза Адалинды блестели, а тонкий аромат духов не мог перебить запаха вина. Впрочем, от разговора со мной маркиза уклоняться не стала и пригласила в рабочий кабинет, разве что велела Микаэлю принести из погреба, как она выразилась, что-нибудь приличное на его собственное усмотрение.
Маэстро Салазар выразительно посмотрел на буфет, фыркнул и покинул комнату. Когда за ним закрылась дверь, Адалинда под легкий шорох траурного черного платья опустилась в кресло, указала мне на соседнее и спросила:
— Твой отчет, Филипп, он уже готов?
Я кивнул в сторону рабочего стола маркизы, та улыбнулась:
— Очень хорошо, подпишу его утром. Магистр Прантл покидает Риер послезавтра, думаю, тебе имеет смысл уехать вместе с ним. Не подумай, будто выгоняю, но так будет лучше… для всех.
— Ну разумеется, — усмехнулся я и спросил напрямую: — Это ты распустила слухи, будто девиц похищали школяры-солнцепоклонники?
Адалинда одарила долгим, пронзительным и совершенно трезвым взглядом.
— Нет, — наконец ответила она и, не дав вставить ни слова, добавила: — Но я не предприняла всех должных мер, дабы эти слухи пресечь. Причины, думаю, объяснять не нужно?
Я покачал головой, не испытав особых сомнений в искренности собеседницы. Пусть сами по себе слухи были маркизе и выгодны, но столь радикальное обострение ситуации в итоге не могло не ударить и по ней.
— Кто-то подстрекает горожан к беспорядкам, — заметил я.
— Простецам кинули кость, они уймутся. Казней больше не будет.
— Чья идея вывезти школяров в Ренмель? Рыбака?
— Ничего-то ты не знаешь, Филипп, — устало вздохнула сеньора Белладонна. — Приказ идет с самого верха. Чокнутого язычника списали со счетов, но, если его подельники не прибудут в столицу в целости и сохранности, полетят головы. Проклятье! Нам даже допросить их не позволили!
— С чего бы? — поразился я, поскольку подобного рода судебные процессы всегда проводились на местах.
Адалинда поморщилась:
— Солнцепоклонники зашевелились по всей империи. Жертвы во славу солнца приносили в Клиане, Стожьене, Легенбурге, Острихе, Миене и Бранене, но пока лишь в Риере и Ренмеле дело дошло до арестов. В столице тоже нашкодили школяры, только следствие почему-то ведем не мы.
— А кто тогда? Кабинет бдительности?
— Насколько знаю — нет. Но кто именно — не имею ни малейшего представления.
— Занятно, — хмыкнул я, перестал вышагивать по кабинету и наконец опустился в кресло. — Могу попросить тебя об услуге?
— Излагай, — разрешила сеньора Белладонна.
Я протянул маркизе полученный от Уве листок и пояснил:
— Есть возможность получить документы на одно из этих имен?
Адалинда внимательно изучила записи и позволила себе понимающую улыбку.
— Марта! — озвучила она фигурировавшее там во всех строчках имя. — Какие у тебя планы на эту девчонку?
— Кальворт, — односложно ответил я.
— Достойно, — одобрила сеньора Белладонна мое намерение устроить Марту в один из наиболее известных и престижных университетов империи. — Я посмотрю, что можно сделать. Думаю, выправить нужные бумаги не составит никакого труда.
— Очень меня обяжешь.
— Брось, Филипп! Для чего еще нужны друзья?
Без стука распахнулась дверь, Микаэль прошествовал к столу и выставил на него оплетенную соломой глиняную бутыль, после отошел к буфету за бокалами и штопором. Пока он срезал сургуч, извлекал пробку и разливал вино, мы не произнесли ни слова, а затем я взял инициативу в свои руки и провозгласил тост:
— За друзей! — отпил и вновь обратился к Адалинде: — К слову, о друзьях! Как тебе новое приобретение?
Сеньора Белладонна пригубила вина и задумчиво посмотрела на меня поверх бокала.
— Ну и задал ты мне задачку, Филипп! — покачала она головой и смежила веки, то ли собираясь с мыслями, то ли смакуя напиток. — Уве Толен, бакалавр тайных искусств. Такого не назначить экспертом, но и в практическом плане он мало на что годится. Если принять во внимание состояние его эфирного тела, излишнее увлечение магией выйдет для мальчика боком.
— Справедливо, — хмыкнул маэстро Салазар и, вопреки своему обыкновению, не влил в себя все вино, а сделал лишь небольшой глоток.
— Вместе с тем он спас мне жизнь, — продолжила Адалинда, — и я обещала о нем позаботиться.
— Взять на службу и позаботиться — это несколько разные вещи, — отметил я.
— Не для меня! — отрезала маркиза. — У мальчика есть потенциал, и я не собираюсь гробить его в канцелярии!
Я выжидающе посмотрел на сеньору Белладонну.
— Какие тогда варианты?
— Вообще, — задумчиво произнесла Адалинда, — я намеревалась оплатить дальнейшее обучение в местном университете. Тут расчет простой: лиценциат тайных искусств будет куда полезней бакалавра.
— И что изменилось? — не слишком вежливо перебил маэстро Салазар маркизу.
Сеньора Белладонна взглянула на бретера с нескрываемой иронией и вдруг наставила указательный палец на меня.
— Филипп подал небезынтересную идею.
— В самом деле? — удивился я.
— Именно! — кивнула Адалинда. — Я без труда найму выпускника местного университета, возникни у меня вдруг такое желание, но Кальворт — это совсем другое дело. Я отправлю Уве в Кальворт, оплачу обучение и выделю достойную стипендию, а он после получения степени лиценциата отработает в Риерском отделении Вселенской комиссии… скажем… пять лет.
— Удивительно, что не требуешь в заклад душу, — проворчал Микаэль.
Сеньора Белладонна это высказывание проигнорировала и обратилась ко мне:
— Что скажешь, Филипп? Мальчику нужно дать раскрыть свой потенциал, ты согласен?
Отправка Уве в Кальворт была для маркизы беспроигрышным ходом, с какой стороны ни посмотри: так он и квалификацию улучшит, и лишнего о событиях в Уллимонтисе никому не сболтнет.
Я пожал плечами и предложил:
— Обсуди это с ним. Он достаточно взрослый, чтобы решать самому.
Ответом стал смех Адалинды и Микаэля. Те проявили удивительное единодушие, да оно и немудрено — Уве наверняка не станет принимать никаких решений, предварительно не посоветовавшись со мной, а мне и в голову не придет отговаривать его от продолжения обучения.
— Условия вполне разумные, — пожал я плечами. — Надо лишь согласовать конкретные сроки и суммы, но об этом переговори с Уве.
— Я в любом случае напишу гарантийное письмо по оплате обучения, — заявила Адалинда. — Я помню хорошее. А вот стипендию придется отработать. Легкие деньги развращают.
— И всегда лучше знать, что кто-то ждет тебя и готов взять на работу, — добавил маэстро Салазар.
Я с удивлением уставился на Микаэля, тот взял со стола бутыль и принялся наполнять бокалы.
— Довольно! — отказался я. — Нам пора идти.
— И оставить недопитым этот чудесный нектар? — возмутился маэстро Салазар. — Да я не усну! Всю ночь буду ворочаться! Меня изжога замучает!
— Мик!
— Иди, Филипп! — отпустила меня сеньора Белладонна. — Не бойся, до смертоубийства не дойдет. Вино и в самом деле чудесное. Даже не знала, что у меня такое есть.
— Иди-иди! — поддакнул Микаэль. — Не хочешь расслабиться сам, не мешай другим.
Я смерил эту парочку долгим изучающим взглядом, затем пожал плечами и отправился восвояси. Хоть час и был поздний, Марта еще не легла. В одной ночной сорочке она сидела за туалетным столиком и буравила взглядом шкатулку апельсинового дерева. Я велел приказчику оружейного магазина отправить покупку в резиденцию цу Лидорф, но никаких дополнительных распоряжений насчет нее не оставил, вот девчонка и мучилась любопытством, неким женским чутьем угадав в непонятном предмете подарок. При этом проявила завидную выдержку и благоразумие и в шкатулку не полезла.
— Это тебе, — сказал я, начав раздеваться.
Марта немедленно откинула крючок и с интересом уставилась на лежавшие внутри заколки, нож и кинжал.
— Красивые… — сказала она некоторое время спустя и провела рукой по коротко обстриженным волосам.
— Ожидала чего-то другого? — с улыбкой поинтересовался я.
— Серьги, — с удивительной непосредственностью ответила ведьма. — Видел, какие прелестные серьги у Адалинды?
Она все же не удержалась и достала из шкатулки кинжальчик с изящным клинком, мозаичная сталь которого отливала серебристыми и голубыми разводами.
— Он бы замечательно смотрелся с теми синими камушками.
Синими камушками были немалых размеров сапфиры, и в чем в чем, а в дурном вкусе Марту было никак не обвинить. Я не удержался и улыбнулся:
— Серьги купишь себе сама.
— На какие шиши? — фыркнула девчонка, отложив кинжал.
— Продадим коня и осла, — спокойно ответил я, забираясь под одеяло. — Зачем они тебе в Кальворте? Только лишние траты.
— Кальворт? — зацепилась Марта за незнакомое название.
— Университетский город. Я и сам там учился.
Девчонка наморщила лоб и спросила:
— Это далеко?
— Не слишком. В горах между Северными марками и Виттеном. Виттен — одна из западных земель империи. Выдвинемся туда послезавтра. Точнее — в Ренмель.
— Почему именно туда? — удивилась Марта.
— Все дороги ведут в Ренмель. — Я похлопал по кровати рядом с собой. — Иди спать. Уже поздно.
Марта погасила лампу и юркнула под одеяло, но на этом не угомонилась и с нескрываемой печалью уточнила:
— Опять мне придется изображать мальчика?
— Было бы странно, если бы мои слуги вдруг начали менять пол. Мартой станешь только в столице.
Ведьма хихикнула:
— Давай тогда напоследок пошумим! В дороге будет не до того.
«И не только в дороге», — мог бы отметить я, но не стал. Нашлось занятие поприятней, нежели портить нервы себе и другим.

В Риерское отделение Вселенской комиссии мы съехали только во второй половине следующего дня. И смысла торопить события не было ни малейшего, и сборы совершенно неожиданно оказались не столь уж и просты. Уве и Марта как-то вдруг обросли за эту седмицу вещами, пришлось паковать их в мешки и навьючивать на осла.
— Адалинда слишком добра к этим оболтусам, — хмыкнул я, когда с приготовлениями к отъезду было наконец покончено.
— А ты еще его покупать не хотел! — усмехнулся Микаэль.
Я хлопнул бретера по отозвавшемуся солидным звоном кошелю и спросил:
— Выкупишь?
Маэстро Салазар надменно фыркнул и покачал головой:
— Ослами не интересуюсь.
— Жаль, — вздохнул я совершенно искренне, поскольку обучение Марты и ее годовое содержание выбивало в моих финансах изрядных размеров брешь. Это все не смертельно, конечно, особенно если получится сгладить на службе все острые углы и вместо вызова на дисциплинарный совет получить причитающееся жалованье, но полсотни талеров сейчас бы вовсе не помешали. — Может, все же выкупишь? Цену скину, не сомневайся.
— Не надо было от доли в трофеях отказываться! — припомнил мне Микаэль и кивком указал куда-то за спину. — Идет.
Я обернулся и увидел вышедшую на задний двор Адалинду. Всю первую половину дня мы до хрипоты спорили с ней, согласовывая последние правки в отчет о проверке следственных действий, и все же наш отъезд маркиза не пропустила, как не позабыла и о просьбе обеспечить документами Марту. Шурша юбками строгого черного платья, сеньора Белладонна подошла, с усмешкой глянула в спину спешно отправившегося проверять лошадей Микаэля и протянула мне перетянутую тесемкой пачку бумаг.
— Подорожная уроженки города Риер фрейлейн Кюстер, семьсот пятьдесят восьмого года рождения.
— Благодарю, — улыбнулся я, принимая документы. — Твоя помощь, Адалинда, просто бесценна.
— Все в этом мире имеет свою цену, — цинично отметила маркиза, рукой в черной кружевной перчатке поправила шляпку и невесть с чего сказала: — Я попросила Уве присматривать за девочкой.
— Очень любезно с твоей стороны.
— Брось, Филипп! — отмахнулась сеньора Белладонна. — У меня в этом деле, уж прости за прямоту, имеется шкурный интерес. Через год ты и думать забудешь о девочке, а я всегда буду рада принять ее на службу.
Ну еще бы! Заполучить истинного мага не откажется ни один магистр-управляющий, так что предусмотрительности Адалинды оставалось лишь позавидовать. Но — нет, не забуду. Такая… девица нужна самому.
Я покачал головой, и маркиза улыбнулась.
— Мне ли не знать, сколь непостоянна мужская натура? — сказала она и, понизив голос, добавила: — И потом, Филипп, вовсе не факт, что ты этот год переживешь. С твоим-то везением! Ты ввязался в опасную игру и…
— Что — и? — поторопил я замолчавшую на полуслове собеседницу. — Говори, раз уж начала.
— Твои способности противоестественны, — не стала отмалчиваться сеньора Белладонна. — На мой счет можешь не волноваться, мне до этого дела нет. Но повторюсь — эфирное тело не червяк, душу невозможно рассечь на две полноценные части. С тобой что-то не так, Филипп. Очень-очень сильно не так. И не имеет значения, был ты со мной полностью откровенен или выдумал все от начала и до конца. Понимаешь, о чем я?
Святые небеса, кому понять, как не мне?! Адалинда прямо намекала на мою связь с запредельем! В историю с рассечением эфирного тела она не поверила, и, надо сказать, эта ее убежденность в невозможности подобного развития событий меня откровенно беспокоила. Я всегда смотрел на ситуацию под одним-единственным углом зрения, но сейчас лишь с немалым трудом отогнал совершенно неуместные сомнения в собственной правоте.
«Вздор! — мог бы воскликнуть я. — Со мной все в порядке!»
Мог бы — но не стал, лишь молча кивнул, чем заслужил благосклонную улыбку Адалинды.
— Береги себя, — попросила она и направилась к стоявшему в дверях конюшни Микаэлю.
Долго разговор этой парочки не продлился, они перекинулись буквально парой фраз, а потом маркиза помахала нам на прощанье и ушла в дом. И тут же ко мне подступил Уве, которого неожиданное известие о грядущем обучении в Кальворте поразило до глубины души. Все утро школяр в необычайной задумчивости слонялся по особняку, но было видно, что очередной выверт судьбы скорее порадовал его, нежели вогнал в уныние.
— Чего тебе, Уве? — поинтересовался я у переминавшегося с ноги на ногу школяра, который никак не мог собраться с решимостью меня о чем-то попросить.
— Мой жезл, магистр… — произнес он, нервно покручивая на пальце новенький серебряный перстень ассистента магистра-управляющего. — Верните, пожалуйста…
Вид школяр при этом имел донельзя смущенный, но мне и в голову не пришло пытаться его отговорить. Я расстегнул саквояж и протянул пареньку волшебную палочку, правда, не преминул при этом предупредить:
— Уве, ты теперь сам себе хозяин, своя голова на плечах. Просто учти, что, когда в следующий раз надорвешься, тебя могут уже и не откачать.
— Учту, магистр, — с достоинством ответил школяр, принял жезл и тут же глухо забухал, пытаясь совладать с приступом кашля.
Микаэль сочувственно похлопал паренька по спине, а я окликнул ведьму:
— Марта! Что с лечебными травами? Надо пополнить запасы?
— На пару седмиц хватит, — покачала ведьма головой.
Маэстро Салазар смерил уже переодевшуюся в мужское платье девчонку придирчивым взглядом и вздохнул.
— Не Марта, а Мартин! — укорил он меня. — И, Филипп, тебе не кажется, что ее пора сажать на диету?
— Куда-куда меня надо посадить? — насторожилась ведьма.
Уве фыркнул, подавившись смешком.
— Что еще? — возмутилась девчонка. — Что я смешного сказала?
— В переводе со староимперского слово «диета» означает «режим питания», — пояснил я Марте. — Маэстро намекает, что ты слишком много кушаешь в последние дни.
— И ничего я не намекаю, я прямо говорю, как есть! — заявил Микаэль.
Ведьма сверкнула льдисто-серыми глазами и зло спросила:
— Тебе жалко, что ли?
— Да ни в жизни! — улыбнулся бретер. — Но Адалинда откормила тебя до такой степени, что на мальчика ты уже как-то и непохожа.
Уве прекратил давиться смехом и расхохотался в голос, а маэстро Салазар потрепал девчонку по щеке. Та вспыхнула, откинула его руку в сторону и ушла, но перед тем с обидой посмотрела на меня.
— Микаэль, ты к ней несправедлив, — укорил я подручного. — За последние дни она, конечно, немного… округлилась и прибавила в весе, но дело не столько в питании, сколько в эфирном теле. Когда я встретил Марту, оно больше напоминало лохмотья, а сейчас восстановилось и перестало иссушать плоть.
Маэстро Салазар кивнул и вдруг отвесил Уве затрещину.
— Чего ржешь как сивый мерин? Мотай на ус! Если не приведешь в порядок энергетические узлы, ничем хорошим для тебя это не закончится.
Школяр потер затылок и обиженно засопел, но дерзить бретеру не решился; Микаэля он откровенно побаивался.
— Учту, — пробурчал Уве.
— Учти-учти! — кивнул маэстро Салазар и вдруг послал воздушный поцелуй кому-то за нашими спинами.
Я оглянулся и увидел в одном из окон сеньору Белладонну, она погрозила Микаэлю пальцем и скрылась из вида.
— Ну кто бы мог подумать! — озадаченно протянул я.
— Что тебя смущает, Филипп? — с нескрываемой ехидцей поинтересовался маэстро Салазар.
— Смущает меня, дружище, твоя расположенность к ее светлости. Не замечал за тобой прежде подобного всепрощения.
— Всепрощение? Фьюи! — присвистнул бретер. — Не забивай себе голову такой ерундой, Филипп. Я поквитался с Адалиндой за былое, только и всего. — Он подкрутил ус и с некоторой даже гордостью добавил: — Дважды.
— Что — дважды? — не понял Уве.
— Дважды поквитался, — пояснил маэстро Салазар. — Или думаешь, я на такое уже не способен? В старики меня записал?
Школяр покраснел.
— Как можно?! Что вы за человек такой? Ее светлость в трауре! Она… она столько сделала для нас! А вы… говорите такое!
— Траур? Ну не знаю, не знаю. Панталоны на Адалинде были отнюдь не черные, — добил паренька Микаэль.
Уве развернулся и порывисто зашагал прочь, тогда бретер обратился ко мне:
— Ох уж этот юношеский максимализм!
Я махнул рукой:
— Жги, Микаэль. Не сдерживай себя!
— В смысле? — Маэстро Салазар склонил голову набок. — О чем ты, Филипп?
— Сначала ты до крайности раздраконил Марту, затем плюнул в душу Уве. Теперь, надо понимать, пришла моя очередь. Разве нет?
Микаэль лишь фыркнул и без запинки выдал:

Правдоруба горек хлеб, се пропащий человек,
Простецам и даже графам он не сдался и вовек
Вот льстецы и лизоблюды — те везде в большой цене,
Хоть в таверне захудалой, хоть при княжеском дворе!

Я испустил страдальческий вздох:
— Есть разница между «открыть человеку глаза» и «плюнуть ядом». И потом — чего ты напустился на Уве?
Бретер подступил ко мне и постучал пальцем по груди.
— Юношеский максимализм! — со значением произнес он. — У нашего юного друга слишком восторженный образ мысли и слабость к зрелым женщинам в теле. Видел бы ты фру Эмму из Регенмара!
Я страдальчески поморщился:
— И что в этом плохого?
— Плохо, что в этом конкретном случае Уве принимает хорошее отношение за расположение иного рода. Понимаешь, о чем я?
— Ты сгущаешь краски!
— Пусть так, зато теперь он точно не наговорит маркизе наивных и нелепых благоглупостей вроде признаний в искренней и вечной любви, — продолжил настаивать на своем Микаэль.
Я с интересом присмотрелся к подручному. Тот все понял верно.
— Гадаешь, не придумал ли я все? — ухмыльнулся он и оттянул ворот сорочки, демонстрируя припухший след от укуса. Полукружье оставленных зубами синих отметин прерывалось парой красных ссадин, где кожу проткнули клыки. — Если Адалинда и змея, то определенно не ядовитая, — подытожил маэстро Салазар.
Я никак комментировать его высказывание не стал.

Резиденцию рода цу Лидорф мы покинули в напряженном молчании, но отнюдь не в тишине. Цокали по брусчатке подковы коней, шмыгала носом Марта, злобно сопел нахохлившийся Уве, беззаботно насвистывал под нос Микаэль. Я постукивал пальцами по луке седла и мысленно выстраивал в голове маршрут. Риерское отделение Вселенской комиссии по этике было конечной точкой пути, но до прибытия туда требовалось посетить представительство ордена Ангельской милости. Братья-ангелисты помимо множества благочестивых дел занимались еще и проведением расчетов при разного рода сделках, а их долговые расписки полагались ничуть не менее надежными, нежели векселя крупнейших банкирских домов.
Уве и Микаэля я оставил во внутреннем дворе представительства ордена, а Марту потянул за собой, чем ту немало удивил.
— Зачем мы здесь, Филипп? — насторожилась ведьма, с некоторой даже опаской посматривая на посетителей и монахов.
— С тебя станется сцепиться с Микаэлем, а это не то место, где стоит устраивать скандал.
Марта в ответ на мои слова раздраженно фыркнула, но все же переборола возмущение и промолчала. Меня подобная выдержка только порадовала.
В представительстве ордена мы в итоге пробыли немногим более часа. Помимо направления Марты Кюстер на факультет тайных искусств Кальвортского университета я оформил поручение на оплату первого года обучения, да еще попросил составить долговое письмо, поскольку вручать девчонке кошель с золотом представлялось мне идеей в высшей степени сомнительной. А так при необходимости она всегда сможет получить оговоренную сумму в представительстве ордена.
Участие в судьбе Марты обошлось в пять дюжин дукатов, и не могу сказать, что этих денег было совсем уж не жаль, но я решил думать о тратах, как о вложениях в будущее. Обязанный тебе истинный маг — это хорошо, но несравненно лучше, если тебе обязан истинный маг с университетским образованием.
— Как продашь коня и осла, деньги при себе не держи, — предупредил я Марту, вручая ей полный комплект бумаг. — Переведи в долговые бумаги ордена или какого-нибудь банкирского дома.
— Это же куча золота! — опешила девчонка.
— Ты того стоишь, — уверил я ведьму, потрепал ее по щеке и позвал: — Идем! И не вздумай распустить нюни! Ты сейчас Мартин — не забывай! — а мальчики не плачут.
— Все плачут, надо только побольнее ударить, — уверила меня Марта, несколько раз моргнула и отвернулась. — Да не плачу я, ресница в глаз попала! И такие траты… Я в жизни их не отработаю!
— Еще как отработаешь! — усмехнулся я, вышел во двор и нахмурился.
Рядом с нашими конями нервно прохаживался насупившийся школяр, а вот маэстро Салазара видно не было.
Я спустился с крыльца и негромко спросил:
— Уве, где Микаэль?
Паренька явно так и подмывало ответить какой-нибудь дерзостью, вроде «я ему не сторож», но вместо этого он молча указал на выезд со двора. Я решил было, что маэстро Салазар по своему обыкновению отправился промочить горло в один из окрестных кабачков, но тут же приметил фигуру бретера. Тот расположился в арке так, чтобы его не было видно с улицы, и внимательно наблюдал за прохожими.
Я подошел и спросил:
— Что-то случилось?
— Не высовывайся! — потребовал Микаэль и потянул меня обратно к коновязи. — За нами хвост. Засветились мы вчера.
Святые небеса! Только этого еще не хватало!
Я зябко поежился и уточнил:
— Уверен?
— Одного субчика еще по дороге сюда приметил, сейчас выглянул — стоит, ждет.
— Что будем делать?
— Вы езжайте. Я следом.
— Обойдись по возможности без поножовщины, — попросил я, забираясь в седло, а когда на меня выжидающе уставились Уве и Марта, отмахнулся: — Пустяки! Микаэль обо всем позаботится и нагонит нас позже.
Бретер с довольным видом покрутил ус и предупредил:
— Встретимся в отделении.
— Подождите! — всполошился Уве. — О чем именно он позаботится? Точнее — о ком?
— Понятия не имею, — пожал плечами маэстро Салазар, — и тебя это волновать тоже не должно. За нами следят, от хвоста надо избавиться. Точка. Езжайте уже!
— Ни пуха! — отсалютовал я на прощанье и поправил рукоять заткнутого за оружейный ремень пистоля.
Скорее всего, за нами увязался именно соглядатай, а не убийца, но целиком и полностью полагаться на это предположение было по меньшей мере неосмотрительно. Микаэль заметил одного преследователя, да только его товарищи могли следовать за нами в некотором отдалении.
— Не зевайте! — сказал я своим путникам, и Марта растянула тонкие бледные губы в предвкушающей улыбке.
Школяр тихонько вздохнул, вытянул из-за пояса колдовской жезл и переложил его в левую руку.
— Уве!
Паренек перехватил мой укоризненный взгляд и опустил волшебную палочку, не став держать ее на виду.
— Не нравится мне все это, магистр, — проворчал он.
— Поверь, мне тоже, — ответил я, ничуть не покривив душой, и легонько сдавил бока коня коленями. — Н-но!
Мы выехали со двора представительства ордена Ангельской милости и без всякой спешки поскакали по замощенной брусчаткой узенькой улочке. Я обшарил глазами спешивших навстречу прохожих, окна и даже крыши, но никого подозрительного не приметил, обернулся и увидел, как за нами пристраивается немолодой уже сеньор в неброском камзоле и на столь же неприметной лошадке.
Маэстро Салазар начал действовать, когда преследователь поравнялся с аркой. Шагнув на улицу, бретер ухватил соглядатая за ногу, поднатужился и вытолкнул его из седла. Не ожидавший нападения шпик со всего маху грохнулся на брусчатку, охнул от боли и начал как-то не слишком уверенно приподниматься, но получил каблуком сапога по голове и рухнул обратно. Микаэль для надежности отвесил бедолаге еще пару пинков, а после этого, не обращая внимания на крики и свист встревоженных прохожих, вскочил на своего жеребца и поскакал вслед за нами.
Стража этим инцидентом не заинтересовалась.

До отделения Вселенской комиссии мы в итоге добрались без приключений, а там сразу отвели лошадей на конюшню и заселились в выделенные по распоряжению маркизы цу Лидорф комнаты. Микаэль вознамерился было улизнуть в таверну «Под свиньей», но я пресек этот порыв в зародыше, опасаясь, как бы он не сцепился с обозленными горожанами и не загремел в кутузку накануне нашего отъезда из Риера. Пусть после вчерашней казни одного из солнцепоклонников страсти и поутихли, у ворот отделения так и продолжали скандировать проклятия и призывать на наши головы кары небесные полторы дюжины бездельников. Пока заезжали на территорию, я высматривал давешнего провокатора, но тот куда-то запропастился, зато в глаза бросилось несколько монахов нищенствующего ордена святого Матиса, которые, позабыв о смирении и всепрощении, требовали выдачи презренных язычников и убийц наравне с простецами.
— И не надоест им глотки драть! — с досадой произнес маэстро Салазар, отошел от окна и спросил: — Нас хоть покормят?
— Всенепременно, — уверил я подручного и посмотрел на переминавшегося с ноги на ногу Уве. — Что еще?
— А мне чем заняться? — поинтересовался школяр.
Я не стал говорить, что теперь он сам себе хозяин, и повторил свой прежний совет:
— Не теряй время попусту, заводи нужные знакомства, пока есть такая возможность.
— Но я тут никого не знаю!
— Эберт, — напомнил я. — Он тоже где-то здесь.
Уве враз повеселел и убежал на поиски подмастерья магистра-исполняющего, Микаэль глянул ему вслед, пробурчал под нос что-то невразумительное и отправился следом. Марта тотчас прикрыла за ними дверь, скинула камзол на кровать и принялась стягивать через голову сорочку.
— Ты чего? — опешил я.
— Я и в самом деле растолстела? — огорошила меня девчонка неожиданным вопросом.
Ребра ведьмы больше не выпирали из-под кожи и даже явственно наметилась грудь, но иначе как тощей ее было не назвать, да и лицо еще толком не растеряло вызванную излишней худобой жесткость, и я совершенно искренне ответил:
— Нисколько.
— Так Микаэль все выдумал? — испытующе взглянула на меня девчонка.
Мне вовсе не хотелось, чтобы она попыталась перерезать бретеру глотку, посему списывать все на дурную шутку не стал и попытался сгладить ситуацию.
— Когда у девочек начинает расти грудь, они перестают фигурой напоминать мальчиков. Твое эфирное тело восстановилось, и организм берет свое, очень скоро мужское платье перестанет превращать тебя в юношу, только и всего.
— Я не хочу становиться толстой! — заявила Марта.
— Выпороть тебя, что ли? — задумчиво пробормотал я. — Ты меня слушаешь вообще? Нормально все с тобой! Тебе еще поправляться и поправляться! Прекрати меня изводить!
Ведьма обиженно поджала губы и начала одеваться.
— Не забивай себе голову всякой ерундой, — попросил я и отправился на поиски Рыбака и Блондина.
Намеревался обговорить с ними наши дальнейшие шаги, да только обговаривать оказалось особо нечего; Мориц Прантл не стал городить огород, решив обманными маневрами попросту пренебречь.
— Выедем на трех каретах, как только ландскнехты маркграфа разблокируют ворота, — сообщил он, приложился к бокалу с вином и продолжил: — Воякам это не составит никакого труда, смутьянов не наберется и двух дюжин. Мы бы справились и своими силами, просто приказано не вступать в конфронтацию с простецами. Если кто-то пострадает, коллегам это непременно аукнется.
— Уверены, что это хорошая идея? — засомневался я.
Франсуа де Риш только руками развел, а Мориц Прантл и вовсе рассмеялся:
— Брось, Филипп! Да что может пойти не так?
Я наполнил себе кружку из стоявшего на столе кувшина с вином, уселся в кресло и, закинув ногу на ногу, поинтересовался:
— Не допускаешь, что школяров попытаются отбить?
— Отбить? — не понял Рыбак. — Сообщники? Вздор! Мы вычистили все их гнездо!
— Нет, не сообщники. Горожане. Дабы устроить самосуд, — пояснил я свою мысль.
Магистр-расследующий кивнул.
— Такое вполне возможно, — сказал он. — На этот случай нам придадут ландскнехтов.
— Они будут сопровождать кареты только в пределах старых кварталов, — со значением произнес Блондин. — Это может стать проблемой.
— Все я понимаю, не маленький! — вспыхнул Рыбак. — Но что ты предлагаешь? Втихую переправить арестантов через ограду?
— Не сработает, — флегматично отметил Франсуа, поболтал кружкой и сделал глоток. — А жаль. Идеальный вариант.
Мориц Прантл презрительно фыркнул:
— Тогда что? Законопатить в бочонки? Это ты предлагаешь?
— Почему нет?
— Потому что такой… — Рыбак задумался, подбирая нужное слово, — маневр будет однозначно расценен как попытка вырвать арестантов из рук местного правосудия. Как будто мы играем на их стороне и даем шанс избежать наказания. А это не так!
Я досадливо поморщился, и Прантл застучал указательным пальцем по столу.
— Никто не примет в расчет, что язычников через полгода сожгут в Ренмеле. Главное, что их не сожгут здесь и сейчас!
— Но ведь так и будут выглядеть наши действия в любом случае! — нахмурился Блондин.
— Так, да не так! — наставительно произнес магистр-расследующий. — Мы в своем праве и должны действовать открыто. Не хитрить, не юлить, а при необходимости дать отпор. Это ясно? Любая уловка будет использована против нас!
Я покачал головой и вздохнул:
— Зачем школяры вообще понадобились в Ренмеле? Рядовой ведь случай, если разобраться.
— Не такой уж он и рядовой, — возразил Мориц. — Нешто не слышал о том, как солнцепоклонников Арбеса на каждом углу песочат? А ведь многие до сих пор полагают, будто Арбес далеко и тамошняя ересь не опасна. Вот эти выродки и послужат наглядным доказательством того, что тот гнойник должен быть выжжен, и чем раньше, тем лучше!
— Политика, — вздохнул Блондин.
— Политика, — не стал спорить Мориц Прантл.
Я с обреченным вздохом допил вино и спросил:
— На меня у вас какие планы?
Коллеги переглянулись. Рыбак пожал плечами, и тогда Блондин предложил:
— Поедешь со мной в головной карете? И Салазара с собой бери. Да и вообще всех, кого сочтешь нужным. Школяров во второй карете повезем, в замыкающей будут ритуалисты и магистр Прантл.
— Идет, — сказал я и поднялся из кресла. — До завтра.
— Выезжаем на рассвете.
— Учту, — кивнул я и отправился восвояси.

У размещения в гостевых апартаментах отделения Вселенской комиссии имелось одно несомненное достоинство: Марте-Мартину пришлось смириться с невозможностью пробраться в мою комнату и ночевать с Уве и Микаэлем. Нет, в обычной ситуации я только порадовался бы обществу ведьмы, но сегодня точно не обошлось бы без долгих задушевных разговоров, а мне элементарно хотелось выспаться. День грядущий намечался не из простых.
Встали еще затемно, наскоро позавтракали и сразу отправились на задний двор, где подручные Блондина уже впрягали в кареты одних лошадей и седлали других. Мориц Прантл на время поездки передал бразды правления в руки Франсуа де Риша, и магистр-исполняющий самолично распределял людей по каретам, разъяснял порядок движения в колонне и утрясал какие-то рабочие моменты с капралом приданных нам ландскнехтов. Незанятые подготовкой к отъезду подручные Рыбака побросали дорожные сумки и мешки на землю и о чем-то негромко переговаривались; кто-то проверял оружие, кто-то разминал запястья, покручивая магические жезлы.
— А мне куда? — растерялся от всей этой суеты Уве.
— Меня держись, — предупредил я, несколькими размеренными вдохами успокоил дыхание и погрузил сознание в легкий транс. Потом, намереваясь оценить состояние эфирного тела школяра, попросил: — Сделай какую-нибудь простенькую связку.
— Зачем еще? — насторожился тот.
Микаэль придвинулся к пареньку с другой стороны и веско произнес:
— Раз просят, значит, нужно.
Уве зло глянул в ответ — после вчерашней размолвки он не перекинулся с бретером и парой слов, — но с нами двумя препираться не решился и выполнил мою просьбу, ловко крутанув магическим жезлом. Прежних наставлений школяр не забыл и держал волшебную палочку в левой руке.
Я оценил легкую дрожь, пробежавшую по эфирному телу Уве, и сказал Микаэлю:
— Не все так плохо.
Тот встопорщил усы.
— Вернее сказать, нет особого ухудшения, — поправил он меня. — Гипертрофированность узлов никуда не делась, и это может стать проблемой. Милость небесная! Да это уже проблема!
— Так глубоко я не заглядывал, — сознался я. — Меня интересовал отклик на простые чары.
— Ну, сразу не умрет, — пожал плечами маэстро Салазар и с сомнением добавил: — Наверное…
Уве шумно засопел носом и жалостливо спросил:
— Ну зачем вы так, а?
Я ободряюще похлопал паренька по плечу:
— Не перенапрягайся, больше медитируй и доживешь до ста лет.
— Доживешь-доживешь, — с ухмылкой поддакнул Микаэль.
Уве нервно передернул плечами и отступил на шаг назад:
— Довольно, магистр!
— Остынь, — потребовал я и указал на карету, которая должна была покинуть двор первой. — Накроешь защитным пологом, если попадем под обстрел. Только выясни для начала у людей Рыбака, какие они планируют использовать заклинания. А лучше попроси нас вообще не трогать.
— Какое плетение использовать? — заикнулся было школяр, перехватил мой взгляд и вскинул руки. — Понял! Обычное!
Я подступил к нему и понизил голос:
— О том усложненном плетении забудь. Поверь, Уве, мне действительно не хочется тебя хоронить.
— Да что вы заладили-то… — проворчал окончательно помрачневший школяр.
— То и заладили, — скривился Микаэль. — Уж сколько раз говорено: лопнет какой-нибудь энергетический узел из-за перенапряжения и захлебнешься кровью.
Парень фыркнул, но ничего бретеру не ответил. Зато забеспокоилась Марта:
— Филипп, а мне куда?
— С нами поедешь, — успокоил я ведьму. — Если начнется заварушка, укрой карету мороком и поддержи плетение Уве. Справишься?
Марта неуверенно кивнула. Маэстро Салазар тяжко вздохнул и покачал головой.
— Шапито на марше, — проворчал он, глядя за приготовлениями к отбытию.
Блондин неспроста выделил в наше полное распоряжение всю карету: от него требовалось рассадить полдюжины человек по козлам да еще поручить кому-то сопровождать процессию верхом. Предполагалось, что ландскнехты разместятся на запятках, а люди Рыбака возьмут на себя магическую поддержку и конвоирование арестантов.
Тех вывели из подвала непосредственно перед отправлением и сразу погрузили в карету. На руках и ногах солнцепоклонников звенели железом массивные кандалы.
— Жуть какая… — негромко сказала Марта.
Я цыкнул на девчонку и обернулся к Франсуа, который махнул рукой, привлекая наше внимание.
— Сеньоры! — повысил голос магистр-исполняющий. — Ситуация очень непростая, но призываю всех к спокойствию. В случае стычки с горожанами первыми оружие в ход не пускать! И, понимаю, это прозвучит глупо, только постарайтесь никого не убить и не покалечить!
Последняя фраза прозвучала как-то совсем уж неуверенно, словно Франсуа через силу выдавил ее из себя, но усатый капрал ландскнехтов одобрительно покивал. Не из человеколюбия, разумеется; дело было исключительно в трезвом расчете. Мы-то уедем, а беспорядки подавлять придется ему и его парням. Лишняя работа за те же деньги — ну кому такое понравится?
К слову, большинство подручных Блондина вдобавок к шпагам и пистолям вооружились крепкими палками, так что я указал на это Микаэлю и уточнил:
— Все понял?
Маэстро Салазар в ответ лишь закатил глаза.
— Выдвигаемся! — крикнул Франсуа де Риш. — Поехали!
Он взмахом руки отправил вперед пару верховых, а сам забрался на козлы нашей кареты и устроился рядом с возницей. В передней стенке было сделано оконце, я открыл его и решил, что при необходимости смогу поддержать коллег огнем.
— Уве, щит! — напомнил я, когда наша колонна тронулась с места. — Только не наполняй его силой. Пока не надо, просто держи наготове плетение.
Школяр принялся скупыми движениями жезла ткать основу защитного полога, и немедленно до меня докатились легкие колыхания незримой стихии — это подчиненные Рыбака закрывали чарами две оставшиеся кареты.
— Микаэль, та дверь твоя, эту беру на себя, — предупредил я бретера и упер меж колен шпагу, но выезд из ворот прошел без сучка без задоринки.
Бравые ландскнехты слаженно шагнули вперед и принялись древками алебард выдавливать с проезжей части возмутителей спокойствия. Горожане растерянно подались назад, тогда Блондин привстал на козлах и дал отмашку.
— Поехали! — крикнул он, и кареты одна за другой выкатились из ворот на улочку, зажатую высоким забором отделения Вселенской комиссии и фасадами домов с противоположной стороны мостовой.
Впереди скакали двое верховых, а вот ландскнехтам пришлось задержаться, дабы остановить горожан. Те как-то очень уж быстро опомнились и поперли на растянувшуюся шеренгу вояк, да еще кликуша-монах заголосил как резаный:
— Увозя-а-ат! Мерзких язычников увозят! Держите их, братья!
Наемники совладали с натиском, но неожиданное упорство горожан помешало им заскочить на запятки карет. Блондин выругался и рявкнул:
— Гони!
Возница махнул вожжами, и наш экипаж под перестук копыт и скрип упряжи затрясся на неровной брусчатке; следом покатили, постепенно набирая скорость, остальные кареты.
Я выглянул в переднее окошко и крикнул Франсуа:
— Дальше сами?
Тот не обернулся, лишь кивнул. Громыхая и переваливаясь с бока на бок, карета мчалась к ближайшему перекрестку. Нас нещадно бросало на лавках, приходилось изо всех сил цепляться за прибитые к стенкам ручки, а потом экипаж резко замедлил ход и Уве едва удержался на скамье, а Марту и вовсе бросило ко мне в объятия. Я отпихнул девчонку в сторону, выглянул в окошко и увидел, что причиной неожиданной остановки стала выкатившаяся с соседней улицы телега. Лишь чудом не слетевший с козел Блондин извернулся на месте и приложил кого-то невидимого мне палкой, а возница махнул в другую сторону кнутом.
Рывком распахнулась дверца кареты, и я пнул в лицо вознамерившегося вытянуть меня наружу бугая. Каблук сапога угодил в оскаленный рот, и отшатнувшийся громила рухнул под ноги набегавшим из подворотни горожанам.
Уве махнул жезлом, активируя защитный полог, а Марта укрыла карету полупрозрачным маревом, но ни магический купол, ни морок не могли остановить разъяренных бюргеров. В арке нас дожидалось никак не меньше дюжины человек, так что я без колебаний потянул из перевязи пистоль. Прежде чем успел пальнуть поверх голов, Франсуа де Риш выкинул вперед пустую руку, и в перегородившую проезд телегу словно врезался незримый таран. Ударное заклинание разметало преграду в щепки, только разлетелись по сторонам колеса, и Блондин рявкнул:
— Гони!
Возница щелкнул кнутом, лошади заржали и рванулись с места. Экипаж начал набирать ход, я перехватил пистоль за ствол и увесистой рукоятью приложил по голове попытавшегося заскочить внутрь горожанина; тот с залитым кровью лицом полетел на брусчатку. Злосчастная арка осталась позади, кто-то из наших преследователей решил перехватить поводья мчавшей следом кареты, получил палкой от сидевшего на козлах охранника и отлетел в сторону, а затем нападавшие ринулись в подворотню, спасаясь от копыт вернувшихся верховых сопровождения.
Мы уже миновали перекресток, когда дверца со стороны Микаэля распахнулась и сунувшийся внутрь бородач вцепился узловатыми пальцами в шею не ожидавшего нападения Уве. Школяр полузадушенно пискнул, но продолжал удерживать защитный полог, на выручку ему пришел бретер. Маэстро Салазар со всего маху врезал бюргеру кулаком в нос, тот всплеснул руками и вывалился на дорогу.
— Пока-пока! — издевательски расхохотался Микаэль и захлопнул дверцу.
Я последовал его примеру и вдруг перехватил изумленный взгляд Марты.
— Чего еще? — нахмурился я, повернул голову и обнаружил засевший в стенке на пару ладоней выше плеча арбалетный болт — крайне странный и вместе с тем определенно знакомый, угловато-неровный и цельнометаллический.
Святые небеса! И когда успели стрельнуть?!
Уве охнул и закашлялся, а только восстановил дыхание и сразу зачастил:
— Невозможно! Я ни на миг не терял контроль над пологом! Поверьте, магистр!
— Верю, Уве, — успокоил я школяра, накрыл странный метательный снаряд носовым платком и, раскачав его, выдернул из стенки.
Микаэль наклонился получше рассмотреть болт и недоуменно нахмурился:
— Что за ерунда?
— Я не чувствую его, — подтвердила Марта и добавила: — Совсем.
А вот Уве кое-что припомнил.
— В Мархофе… — неуверенно произнес он. — Магистр, вы что-то такое рассказывали об убийстве того книжника!
И это было действительно так: я извлек из стены брата-близнеца арбалетного болта, который всадили в косоглазого Эгхарта Новица. Все та же угловатая форма, словно у не доведенной до конца заготовки, все та же невосприимчивость к эфирному воздействию, вызванная как использованным материалом, так и тем обстоятельством, что мастер не вложил в изделие ни крупицы своей души. Просто мертвый кусок железа — идеальная вещь для убийства магов, от которой не спасет никакой защитный полог.
— Штампованное метеоритное железо, — произнес я, и маэстро Салазар восхищенно выругался.
— Черно-красные зашли с козырей, Филипп! — сказал он. — С козырей-козырей! Угоди болт на ладонь правее, и ты отправился бы прямиком на небеса.
Будто я сам не отдавал себе в этом отчет! Но этого маэстро Салазару показалось мало, и он с выражением продекламировал:

Небесный металл мастер найдет,
Клинок скует и в руку возьмет,
Паутину магии меч рассечет,
Колдуна пронзит, не подведет.

Я тяжко вздохнул:
— Пожалуйста, Микаэль, скажи, что это не ты сам сочинил. Такие вирши — перебор даже для тебя.
Бретер рассмеялся:
— Нет, не я. Это из одной гиарнийской баллады.
— Хвала небесам!
— Хвала-хвала. Небесам-небесам, — покивал Микаэль и указал на лежавший меж нами болт. — Будь добр, убери эту мерзость. А лучше выкини.
— Да вот еще! — недобро оскалился я, заворачивая метательный снаряд в носовой платок. — Уж поверь, применение ему найдется.
— Кто бы сомневался, — пробурчал бретер и с нескрываемым отвращением сплюнул себе под ноги.
В этот момент наша процессия миновала таможенный пост, и старые районы города остались позади, на смену стуку копыт по булыжникам пришли глухие отзвуки деревянной мостовой, а затем и вовсе влажно зачавкала дорожная грязь. Больше нас останавливать не пытались.
— Хорошо, что уезжаем из Риера, — сказала тогда Марта, и мы с Микаэлем переглянулись с одинаково невеселыми ухмылками.
Хорошо — да. Вот только мои проблемы — из тех, что бегут по пятам и грызут ноги, а когда изловчатся и свалят, то непременно разорвут глотку. От таких не сбежать. Тут либо ты, либо тебя. И можно сколько угодно храбриться и хорохориться, но шансы отнюдь не на моей стороне…

ГЛАВА 3

С Морицем Прантлом наши дороги разошлись в Вакенхальде — самом крупном городе южного Виттена, в двух днях пути к западу от Ренмеля. Мне даже не пришлось выдумывать повод для расставания с коллегами — помог Уве. С каждым днем школяр становился все мрачнее и беспокойней, но в ответ на расспросы лишь пожимал плечами, не желая раскрывать причину своего дурного настроения, и разоткровенничался лишь в окрестностях этого самого Вакенхальде.
— Магистр, — обратился он ко мне, — дальше я с вами не еду.
Я откинулся на стену кареты и выжидающе приподнял брови.
— А что мне делать в Ренмеле? — хмыкнул Уве в ответ на вопросительный взгляд.
Маэстро Салазар столь вопиющую глупость оставить без комментария не смог, но от уничижительных высказываний в адрес паренька удержался и лишь многозначительно заметил:
— Ренмель — это Ренмель.
И это было воистину так. Ренмель, пусть даже речь идет о его западной части, — несомненная столица мира, и для всякого образованного человека немыслимо по доброй воле упустить возможность побродить по его улицам, посетить театры, храмы и библиотеки. Немыслимо и невозможно.
— Уве, какая муха тебя укусила? — ласково поинтересовался я.
— Никто меня не кусал, — буркнул школяр.
— Укусил-укусил, — поддержал меня Микаэль и приложился к меху. Вытер потекшую из уголка рта струйку вина и усмехнулся. — Или укачало. На эдаких ухабах оно и немудрено.
Трясло карету на разбитой тележными колесами дороге и в самом деле немилосердно, но Уве даже не улыбнулся; шутку маэстро Салазара он попросту пропустил мимо ушей. Как ни печально было это признавать, последствия ссоры в Риере сказывались до сих пор, и школяр, пусть первым на рожон и не лез, принципиально игнорировал бретера, будто тот перестал для него существовать. Честно говоря, я начал подозревать, что Микаэль оказался слишком близок к истине, когда пошутил о тайной влюбленности паренька в маркизу цу Лидорф.
— Неужто не любопытно взглянуть на столицу? — спросил я школяра.
Уве пожал плечами.
— Любопытно, — не стал скрывать он, — но Кальворт к северо-востоку отсюда. Не вижу смысла делать крюк до Ренмеля.
Микаэль невольно закатил глаза:
— Если сплавиться по Рейгу…
Я похлопал бретера по плечу:
— Обсудим это позже.
Маэстро Салазар с удивлением взглянул на меня, хмыкнул и дальше взывать к здравому смыслу школяра не стал, вместо этого вновь хлебнул вина. Я ободряюще улыбнулся Уве и начал обдумывать, каким образом сумею обернуть в свою пользу его желание отправиться в самостоятельное плавание. Путешествие в обществе коллег меня всецело устраивало по той простой причине, что не приходилось платить ни за фураж для лошадей, ни за ночевку и столование в гостиницах и постоялых дворах, но вот чего категорически не хотелось, так это въезжать в Ренмель в компании Рыбака и Блондина. Это определенным образом ограничивало свободу действий, поскольку на каждой почтовой станции мы отправляли по эфирным каналам сообщения о своем продвижении к столице, и полагать, что к ним не имеет доступа Гепард, было по меньшей мере наивно.
Карета сбавила ход и начала неспешно переваливаться с бока на бок, я выглянул в окошко и увидел, что впереди маячит таможенный пост. Пересекать границы удельных владений приходилось по нескольку раз на дню, не случилось проволочек и здесь, и очень скоро мы покатили по землям коронного города Вакенхальде. Некоторое время вдоль дороги тянулись поля с усадьбами и деревнями, после начались поселки, которые незаметно для нас превратились в пригород. В грязных лужах там копошились свиньи, по обочинам выискивали червяков куры, тут же бегала чумазая детвора, а за высокими заборами лаяли цепные псы.
Хоть Вакенхальде и располагался в самом центре империи, но крепостные стены местные власти, пользуясь привилегиями коронного города, срывать не спешили. Оно и немудрено — под боком Лорания, а тамошний герцог, как и его славные предки, имел территориальные претензии решительно ко всем своим соседям. Он даже не особо скрывал притязаний на императорский престол, но если на власть светлейшего государя посягал исключительно на словах, то граничившим с герцогствам владетелям пощипывал перышки куда более действенными методами.
Наша процессия не стала проезжать в распахнутые городские ворота и свернула к почтовой станции. Лошадей мы менять не собирались, как и не планировали останавливаться на ночлег, просто рассчитывали пополнить запасы, перекусить и утолить жажду. Время близилось к полудню, солнце зависло в зените. В отличие от северных земель, лето здесь уже вовсю вступило в свои права, заметно припекало, от земли парило, а на горизонте клубились грозовые облака.
Маэстро Салазар первым выпрыгнул из кареты, с досадой глянул на чавкнувшую под ногами грязь, выругался и зашагал прочь, на ходу обмахиваясь снятой с головы шляпой.
— Обожди! — остановил я его и принялся расталкивать прикорнувшую Марту.
— Да пусть спит! — махнул рукой Микаэль.
— Вещи собирайте! — распорядился я. — А лошадей ведите на конюшню.
Уве недоуменно захлопал глазами:
— Магистр…
— Рот закрой, муха залетит, — усмехнулся я. — У тебя планы изменились, почему они не могут измениться у меня?
— А-а-а! — как-то не слишком уверенно протянул школяр и на пару с Микаэлем принялся доставать наши пожитки из закрепленного позади кареты сундука, а Марта занялась лошадьми.
Причины столь неожиданного изменения планов девчонку нисколько не заинтересовали, а вот маэстро Салазар поначалу так и сверлил меня пристальным взглядом, но потом что-то для себя решил и успокоился. То ли разгадал мои мотивы, то ли не стал забивать себе ими голову.
Как бы то ни было, подручные понесли вещи в гостиницу при почтовой станции, и этот маневр не укрылся от Морица Прантла. Когда люди Блондина сопроводили арестантов в нужник, он подошел и, вытирая с широкого лица пот носовым платком, спросил:
— Что происходит, Филипп?
— Да, Ренегат! — присоединился к магистру-расследующему Франсуа де Риш. — Тебе наскучило наше общество или ты передумал ехать в Ренмель?
— Ни то ни другое, сеньоры, — уверил я коллег, глянул в небо и поморщился. — Предлагаю продолжить этот разговор за бутылкой вина.
Против такого никто возражать не стал, мы зашли в гостиницу, первый этаж которой занимала просторная обеденная зала, и заняли один из столов у входа. Микаэль к этому времени уже успел перекинуться парой слов с содержателем и подошел к нам с двумя запотевшими кувшинами.
— Белое сухое, — объявил он. — Лучшее, что есть в этой дыре.
За время совместного путешествия магистры успели убедиться, что мнению Микаэля о вине стоит доверять безоговорочно, поэтому сразу расселись по лавкам, лишь велели хозяину не терять время и скорее накрывать на стол. Мы выпили, и коллеги вновь уставились на меня.
— Так какие причины подвигли тебя покинуть нас, Филипп? — потребовал объяснений Рыбак, но сразу отвлекся и помахал рукой вошедшей в гостиницу Сурьме: — Присоединяйтесь к нам, магистр!
Сеньора чиниться не стала, и Микаэлю пришлось передать ей свою кружку, а самому сходить за новой.
— Причин две, — пояснил я свое решение задержаться в Вакенхальде. — Главная заключается в том, что мой слуга Уве Толен отправляется на учебу в Кальворт, в Ренмель он со мной не едет. Так что хочу провести с ним остаток дня и проводить в дорогу.
— В Кальворт?! — изумился Рыбак. — Но ты же просил взять его в мою команду!
Я только руками развел:
— Уве приглянулся Адалинде, она решила оплатить его дальнейшее обучение и получение степени лиценциата тайных искусств.
Франсуа присвистнул.
— А парень-то не промах! — Он снял шляпу с пышной копны пшеничного цвета волос, кинул ее на край стола и усмехнулся. — Далеко пойдет.
— Не дальше койки Адалинды, — ворчливо заметил Рыбак, покосился на Сурьму и не слишком искренне принес извинения за высказанную скабрезность.
— Дело точно не в этом! — возразил Блондин. — Иначе маркиза не отпустила бы его в Кальворт!
Маэстро Салазар насмешливо встопорщил усы, но промолчал, и магистры принялись препарировать моего слугу и разбирать мотивы Адалинды. К прежней теме разговора их вернула Сурьма.
— А вторая причина, Филипп? — спросила она. — Вы сказали, их две!
— Кафедральный собор Вакенхальде, — пояснил я и приложился к вновь наполненной кружке.
Мориц Прантл пригладил жидкие волосы и спросил:
— А чем так важен собор?
Франсуа и Микаэль поддержали магистра-расследующего недоуменными взглядами, а вот набеленное лицо Сурьмы расколола трещина-улыбка.
— Мощи святого Рафаэля, — пояснила она коллегам. — В кафедральном соборе этого славного города хранятся мощи святого Рафаэля, ученика Пророка. Одного из дюжины.
— Нам прекрасно известно, кто это такой, — с недовольным видом проворчал Мориц Прантл. — Просто не думал, что Ренегат настолько религиозен.
— О! Филипп такой! — рассмеялся маэстро Салазар и продекламировал:

Четки на запястье, молитва на устах,
Одним своим лишь видом врагам внушает страх!

Сурьма неожиданно тоненько хихикнула, да и Блондин не удержался от улыбки, а вот Рыбак сделал вид, будто ничего не услышал.
— Я бы и сам прикоснулся к мощам, — вздохнул он, — но у нас нет на это времени. Пообедаем и поедем. Время дорого.
Нам как раз принесли горячее, и я спросил:
— Какой дорогой направитесь в Ренмель? Будете заезжать в Миену?
— Нет, — решительно заявил Франсуа де Риш. — Вывернем на Староимперский тракт дальше.
— В самом деле?
— Лорания сцепилась с Острихом за выход к морю, — пояснил Мориц Прантл. — Кампания идет ни шатко ни валко, да еще светлейший государь потребовал незамедлительно остановить кровопролитие, но все очень… — он повертел пальцами в воздухе, — зыбко. Слишком много наемников и прочей швали. Лучше поберечься.
— Потеряем немного времени, зато не влипнем в ненужные неприятности, — заключил Блондин.
Я был с таким подходом всецело согласен. Мы еще немного посидели и обсудили политическую обстановку, после мои коллеги раскланялись и отправились в путь, а к нам за стол перебрались Уве и Марта.
— Магистр, — смущенно потупился школяр, — не стоило менять из-за меня своих планов.
Микаэль расхохотался в голос.
— Святая простота! — объявил он и грохнул о стол кружкой.
Уве зло глянул на бретера и процедил:
— Не с тобой разговариваю!
— Деревенские мальчики меряются длиной пиписек, — ни к кому конкретно не обращаясь, произнесла Марта. — И знаете, вы от них ничем не отличаетесь!
— Было бы странно, если б отличались, — хмыкнул маэстро Салазар. — У нас в штанах все то же самое, только длиннее и толще.
Уве перегнулся через стол и сказал:
— Магистр, вы еще можете догнать коллег. Да мне и самому пора отправляться в дорогу.
— К слову о Кальворте, Уве, — улыбнулся я. — А что ты там собираешься делать?
Школяр изумленно захлопал глазами, затем наконец справился с удивлением и выдавил из себя:
— Учиться конечно же!
— Что ты там собираешься делать летом? — уточнил я свой вопрос.
— Обживусь, — пожал плечами Уве. — Найду квартиру, попытаюсь устроиться репетитором. Стипендия стипендией, но деньги лишними не будут.
— Летом Кальворт пустеет. Учеников точно не найдешь, да и коня придется за бесценок продать. А еще немало денег уйдет на дорогу.
— И что вы предлагаете, магистр? — с тяжким вздохом спросил паренек. — Вы ведь неспроста этот разговор затеяли, так?
— Неспроста, — подтвердил я. — Предлагаю тебе поехать с нами в Ренмель.
И вновь мне удалось поразить школяра до глубины души. Он даже решил, будто ослышался, и переспросил:
— В Ренмель? — Дождался утвердительного кивка и округлил глаза: — Но зачем?
— Тоже мне, загадка! — фыркнула Марта. — У Филиппа на тебя планы!
— Зачем я нужен вам в столице, магистр? — потребовал объяснений Уве.
— Не мне, — покачал я головой и указал на ведьму. — Ей.
Девчонка оказалась слеплена из другого теста, она не подала вида, будто мои слова ее удивили, а вот школяр запустил пальцы в растрепанные волосы и пожаловался:
— Вы совсем меня запутали, магистр!
— Будешь учить ее арифметике и чистописанию за половину талера в седмицу, плюс проживание и харчи. Ваших коней продадим по приезде, в Кальворт отправитесь по реке. Посмотришь столицу, да и Марте одной путешествовать не стоит.
Уве задумался над моим предложением всерьез и надолго.
— Но, магистр, — произнес он наконец, — если вы с самого начала рассчитывали уговорить меня ехать в Ренмель, зачем отпустили кареты?
Я не собирался посвящать школяра в мотивы своих поступков и озвучил вторую причину задержаться в Вакенхальде:
— Собираюсь посетить здешний кафедральный собор. Тебе это тоже будет полезно.
В отличие от реликвий и мощей сомнительного происхождения, кои во множестве подделывали нечистые на руку мошенники, подлинность останков Рафаэля сомнений не вызывала, их переполняла истинная святость. Это был один из нечастых случаев, когда та оказалась привязана не к месту вознесения святого, а к его мощам.
Уве выслушал мои доводы, подсчитал в уме свой грядущий гонорар и протянул руку:
— Ваша взяла, магистр!
Я ответил на рукопожатие и обратился к Микаэлю:
— Ты с нами?
Маэстро Салазар покачал головой и пристукнул о стол кружкой:
— Вино здесь недурное. От добра добра не ищут.
— Марта?
Девчонка уставилась на меня с заметным удивлением:
— Филипп, ты действительно собираешься глазеть на останки семивековой давности?
— Именно так.
Ведьма передернула плечами:
— Без меня.
Я лишь хмыкнул и встал из-за стола.
— Подожди, Филипп! — встрепенулся маэстро Салазар. — На ночь остановимся здесь?
Гостиница при почтовой станции была не самого высокого пошиба, но общий зал выглядел убранным и чистым, что позволяло надеяться на отсутствие в комнатах вшей и клопов, так что я кивнул:
— Если столкуемся о цене, почему бы и нет?
— Тогда этим кувшином ограничиваться не стану, — ухмыльнулся Микаэль и щелчком пальцев подозвал разносчицу.
— Жалкий пропойца, — поморщилась Марта и принялась разделывать ножом жаркое.
При этом она искоса глянула на бретера, но тот своих успевших за последние дни набить оскомину шуточек о фигуре девчонки отпускать не стал, всецело увлеченный поглощением вина.
Я наклонился к ведьме и шепнул на ухо:
— Ешь спокойно. Дальше изображать из себя мальчика уже не придется.
Марта с укоризной посмотрела на меня; я лишь посмеялся и направился к входной двери, на ходу позвал за собой Уве. Когда вышли за ограду, мимо как раз проезжала нагруженная бочонками телега, и возница за пару пфеннигов согласился сделать крюк и довезти нас до кафедрального собора, благо кабак, в который его подрядили доставить пиво, располагался не так уж и далеко от городской площади.
Мы уселись сзади и свесили ноги. Большинство городских улочек замощены не были, и обитатели Вакенхальде, не мудрствуя лукаво, выплескивали в грязь помои и засыпали лужи мусором, излишки жижи в итоге утекали по сточным канавам, и лишь это обстоятельство не давало превратиться некоторым проулкам в самые настоящие болота.
Мне с Уве месить сапогами вонючую жижу не пришлось, телега благополучно доставила нас на центральную площадь, посреди которой возвышалась вытянутая громада кафедрального собора. Ни один из окрестных домов не мог тягаться высотой с этим грандиозным сооружением, а его купол и пристроенная сбоку колокольня и вовсе взмывали на невероятную высоту. На отлитых из меди колоссальных дверях зеленели патиной картины из жизни Пророка; через них без всякого труда мог пройти элефант, взбреди только кому-то в голову завести в храм божий этого южного зверя.
Сейчас медные створки были сомкнуты, и мы двинулись к боковым дверям, у которых выстроилось две шеренги нищих так, что прихожанам приходилось идти меж протянутых к ним рук и культей, покрытых язвами, гнойниками и нарывами. Мое финансовое состояние оставляло желать лучшего, и я прошествовал в храм, не обратив ни малейшего внимания на причитания и мольбы. Дальше мы купили свечей и запрокинули головы, обозревая вытянутый свод потолка и цветные витражи окон. Пол покрывала выложенная из мрамора мозаика, к алтарю уходили ряды скамей, высились украшенные резьбой колонны. Пахло ладаном и разогретым воском, было немноголюдно и тихо.
Полагаю, строился кафедральный собор Вакенхальде с таким расчетом, чтобы вместить всех жителей города, но по меркам Ренмеля ничего столь уж выдающегося в этом архитектурном решении не было.
По центральному проходу мы дошли до купола, зажгли свечи и какое-то время разглядывали покрывавшую потолок искусную роспись.
— Не забывай о медитации, — подсказал я Уве и легким усилием погрузил сознание в напоенный молитвами прихожан небесный эфир.
Незримая стихия приняла в свои мягкие объятия, и ангелы бестелесными призраками закружились над головами, только… этого было мало! Я не уловил присущей святым местам легкости бытия и почувствовал себя обманутым.
Как видно, Уве тоже ощутил нечто подобное, очень уж озадаченный у него сделался взгляд.
— Магистр, — прошептал он мне на ухо, — в пещере святого Джокема было совсем иначе. Здесь хорошо, но я не чувствую…
Школяр замялся, и я закончил его мысль:
— Святости.
— Ну да, — кивнул Уве. — Может, надо просто подойти ближе к мощам?
— Каменные стены и железные стенки реликвария не преграда для святости! — наставительно произнес я и потребовал: — Продолжай медитацию.
А сам развернулся, вернулся к боковому входу и обратился к продававшему свечи служке:
— Мы приехали в ваш город прикоснуться к мощам святого Рафаэля, с кем стоит поговорить на этот счет?
Молодой паренек как-то очень уж неуверенно улыбнулся и покачал головой.
— Не получится, сеньор. Неурочное время.
Я достал монету в десять крейцеров.
— Любезный, неужели это такая уж проблема? Мы не поскупимся на пожертвование, а на рассвете нам уже отправляться в путь…
— Не получится, — повторил служка и стрельнул глазами по сторонам.
— Что с мощами? — прямо спросил я. — Где они?
Паренек потянулся за монетой, и я отдал ему серебряный кругляш.
— Приезжал каноник из Ренмеля, — прошептал тогда служка, до предела понизив голос, — епископ разрешил ему забрать реликварий с мощами.
— Даже так? — удивился я. — Выходит, останки святого увезли в столицу?
Паренек замотал головой:
— Не думаю. С каноником был настоятель монастыря Трех Святых. Слышали о Зарьиной пустыни? Вот!
Я недоверчиво хмыкнул. Архиепископ Ренмеля обладал достаточным влиянием, чтобы местные священнослужители согласились на время расстаться с нетленными мощами, но у его высокопреосвященства не имелось никаких причин хлопотать за монастырь, расположенный на территории Лорании, где духовная власть находилась в руках архиепископа Миены.
Что это — некие закулисные договоренности или политические уступки?
Служка неверно истолковал мою задумчивость и лихорадочно зашептал:
— Монастырь Трех Святых основан на месте, где погиб святой Рафаэль со товарищи!
Я отстраненно кивнул, поскольку прекрасно помнил историю о том, как вскоре после Дней гнева один из учеников Пророка с присными отправился нести свет истинной веры на этот берег Рейга, но пал в неравной схватке с отрядом имперских книжников. Тогда воссияло сразу четверо истинных праведников, поле боя стало святым местом. Мне доводилось там бывать, и более мощную энергетику я ощущал лишь в Сияющих Чертогах, да еще нескольких ренмельских храмах на том берегу Рейга.
Поблагодарив служку, я постоял рядом с Уве, а после окончания его транса нанял портшез и велел мускулистым носильщикам доставить нас на почтовую станцию. Там пригляделся к висевшей на стене карте окрестных земель и задумчиво огладил бородку.
— Думаете посетить этот монастырь в… как его?.. Зарьиной пустыни? — спросил Уве, которому я на обратном пути поведал о судьбе мощей.
— Если потом не заворачивать в Миену, крюк выйдет не такой уж и большой. Потеряем самое большее полдня пути.
— Лично я не откажусь посетить святое место, — сказал школяр, — но что скажет на этот счет маэстро Салазар?
Я рассмеялся и похлопал Уве по плечу.
— Уверят тебя, Микаэль возражать не станет. Надо будет только купить в дорогу побольше вина…

У маэстро Салазара мое желание посетить Зарьину пустынь понимания не нашло.
— Совсем сдурел? — округлил он глаза, узнав об очередном изменении планов. — Окстись! Святее понтифика тебе, один черт, не стать!
— Прикуси язык! — резко бросил я. — И думай, что, где и кому говоришь!
Микаэль фыркнул и потянулся за глиняным кувшином, налил в кружку вина и уже без былой экспрессии сказал:
— Сейчас слишком поздно. Засветло добраться не успеем. Не успеем — не успеем.
— Только полдень минул, — не согласился я с этим аргументом, взял с деревянного блюда запеченную луковицу, откусил, прожевал и решительно объявил: — Успеем!
Марта печально вздохнула и спросила:
— Но зачем, Филипп, нам туда ехать?
— Вот! — воздел маэстро Салазар к потолку указательный перст. — Устами… — Он смерил ведьму озадаченным взглядом, встопорщил усы и замялся. — Не младенца, факт. Девицы? Тоже не подходит. С другой стороны, незамутненность сознания определенно присутствует…
— Хватит! — вспыхнула Марта и даже покраснела, но отнюдь не от смущения, а исключительно по причине крайнего раздражения. — Уже напился!
Я заглянул под стол и обнаружил у ног бретера еще два кувшина, как водится — пустых.
— А что такого? — развел руками маэстро Салазар. — Выпил-выпил. Почему нет?
— Епитимью бы на тебя наложить, — вздохнул я, забрал у подручного кружку с вином, приложился к ней сам. — В общем, доедаем и выдвигаемся.
Я начал перекладывать с блюда на тарелку жареные куриные крылышки, а Микаэль с невозмутимым видом подтянул к себе кружку Марты и набулькал в нее вина.
— На трезвую голову никуда не поеду! — заявил он, хлебнул и добавил, будто оставалась какая-то недосказанность: — Не поеду — не поеду!
— Филипп, а ночь мы где проведем? — спросила Марта. — Я не хочу ночевать в монастыре!
— И не придется, — уверил я ведьму. — Остановимся в одной из окрестных деревень.
Девчонка тягостно вздохнула и спросила:
— Бывал уже там прежде?
— Бывал-бывал, — пробормотал маэстро Салазар. — Дыра дырой.
— Доводилось, — ответил я на вопрос ведьмы. — Туда приходит множество паломников, и не только нищенствующих монахов, с ночлегом проблем не будет, не волнуйся.
— Нам и здесь неплохо, — резонно заметил Микаэль.
Я его высказывание проигнорировал, приступил к трапезе и сказал:
— Вы ешьте, ешьте! Не рассиживайтесь!
Уве выскреб себе остатки пшеничной каши, сверху навалил печеных овощей и насадил на нож куриное бедро, поджаренное до коричневой хрустящей корочки. Маэстро Салазар принялся без особого аппетита ковыряться в тарелке двузубой вилкой, а Марта и вовсе покачала головой:
— Уже поела.
— Будешь плохо кушать, титьки расти перестанут, — немедленно прокомментировал услышанное Микаэль. — И зад тоже. Так и останется с кулачок. Останется-останется.
— Тебе-то какое дело до моего зада? — устало поморщилась ведьма, но равнодушие было насквозь показным, очень уж заострились ее и без того резкие скулы, а в холодных серых глазах заметно прибавилось льда.
— Мне — никакого, — улыбнулся бретер и с обезоруживающей прямотой пояснил: — Я о Филиппе беспокоюсь. Набьет синяков о твои мослы…
— Маэстро! — привстал со своего места Уве. — Это просто возмутительно!
— Да уж, приятного мало, — кивнул Микаэль. — Филип… — ик! — …пу остается только посочувствовать…
Марта выдала в ответ резкую рубленую фразу на северном наречии, а школяр уже раскрыл рот, намереваясь осадить подвыпившего бретера, и тогда я хлопнул ладонью по столу.
— Довольно!
Маэстро Салазар посмотрел на меня с укоризной, но промолчал и уставился в кружку с вином. Разве что проворчал неразборчивое ругательство, но едва слышно, исключительно себе под нос.
— Закругляйтесь! — потребовал я.
Ведьма застучала ноготками по столешнице и вдруг сказала:
— Логика, Филипп. Помнишь, ты объяснял мне значение этого слова?
Уве от изумления подавился и закашлялся, да и Микаэль оторвался от кружки и с оттенком уважения произнес:
— Эк оно как! Вы еще и разговариваете по ночам!
Я досадливо отмахнулся и поторопил девчонку:
— Продолжай!
— Так вот, — растянула она в улыбке тонкие бледные губы. — Если ты уже был в этой пустоши…
— Пустыни!
— Не важно. Раз ты уже был там, мне кажется… нелогичным, — это новое сложное слово Марта произнесла размеренно и четко, едва ли не по слогам, — менять планы и ехать туда снова.
— Вот-вот! — согласился с ведьмой маэстро Салазар. — Но я сформулирую проще: на кой лад нам туда тащиться, Филипп? Скажи на милость, а?
Я поднял руку и прижал большой палец к ладони.
— Первое! Нам по пути, и мы в любом случае ничего не теряем.
Микаэль поморщился:
— Так себе аргумент. Если заночуем здесь, то не потеряем ничего тем более. А если сорвемся с места, то ничего не приобретем. Ничего-ничего!
— Второе! — присовокупил я к большому пальцу указательный. — Атмосфера святого места вкупе с медитациями способствует нормализации эфирного тела, что чрезвычайно важно для Уве.
Школяр аж поежился, до того колючими взглядами смерили его Микаэль и Марта, а последняя еще и резонно отметила:
— Филипп, ты столько всего рассказывал о Ренмеле. Его ведь неспроста называют святым городом, так?
Маэстро Салазар с довольной улыбкой расправил усы и объявил:
— Логика-логика! — И уже куда тише проворчал: — Лучше б ты ее просто драл…
Ведьма сделала вид, будто ничего не услышала, но костяшки стиснувших двузубую вилку пальцев определенно побелели.
— Третье! — продолжил я, прижимая к большому и указательному перстам теперь еще и средний. — Мощи святого Рафаэля перевезены в Зарьину пустынь. И я не собираюсь обсуждать наши планы. Мы едем в монастырь. Точка.
Микаэль понял меня с полуслова, с обреченным видом вскинул руки.
— Тут не о чем спорить, девочка, — сказал он набычившейся Марте. — Его не переубедить.
— Но почему? — захлопала ведьма своими длинными белыми ресницами. — Что такого в этих мощах? Какая нам разница, куда их перевезли?!
— Филипп, ты объяснишь или я? — вздохнул маэстро Салазар.
Уве, который понимал не больше Марты, завертел головой, переведя взгляд с меня на бретера и обратно.
— О чем вы? — спросил он, даже позабыв на время о затянувшейся ссоре с Микаэлем. — При воссиянии тело праведника не всегда обращается в чистый свет, нетленные мощи встречаются не так уж и редко!
— Встречаются-встречаются, — осклабился маэстро Салазар. — Особенно у торговцев реликвиями!
Школяр это замечание проигнорировал и продолжил развивать свою мысль:
— Да, святой Рафаэль — ученик Пророка, но я не понимаю, чем так важны его мощи!
— Чем важны любые мощи! — фыркнула Марта.
Я не удержался и щелкнул ее по лбу.
— Думай, что, где и кому говоришь! — повторил я пожелание, не далее пяти минут назад уже высказанное Микаэлю, и пояснил: — Рафаэль воссиял вместе со своими спутниками в Зарьиной пустыни, но его святость оказалась нераздельно связана с мощами. Их удалось спасти от осквернения, все эти века они выставлялись то в одной церкви, то в другой, пока община Вакенхальде не собрала деньги на выкуп реликвии и не поместила их в кафедральном соборе.
Марта засопела, но прерывать меня не решилась. И правильно сделала — на этот раз щелбаном я бы не ограничился.
— И так уж получилось, что за все эти века мощи ни разу не возвращались в Зарьину пустынь. Ни разу.
— Почему? — удивился Уве.
— Политика, — хмыкнул маэстро Салазар. — Архиепископы Ренмеля и Миены уживаются друг с другом примерно так же хорошо, как кошка с собакой.
— И сейчас впервые святость Рафаэля присовокупилась к святости трех его спутников. — Я прикрыл глаза и мечтательно улыбнулся. — Было бы воистину непростительно проигнорировать столь знаменательное событие.
Марта закатила глаза, но от комментария воздержалась, а маэстро Салазар одним махом влил в себя остававшееся в кружке вино и поднялся на ноги:
— Давайте собираться. Путь неблизкий, еще и на границе таможенники наверняка лютовать будут. В Лорании неспокойно.
Бретер остро и неожиданно трезво глянул на меня, но я его намек проигнорировал, вытер о полотенце жирные пальцы и встал из-за стола:
— На выход!

С переходом через границу Лорании особых сложностей не возникло, хоть при виде таможенного поста, обустроенного сразу за мостом неширокой сонной речушки, меня и посетили определенные сомнения на этот счет. Службой там не манкировали, на дозорной вышке с бело-золотым герцогским флагом бдел караульный, полудюжина лучников со двора тоже не разбредалась, а у почтовой станции дежурили несколько конных егерей, готовых при малейших признаках опасности рвануть за подкреплением. Помимо всего прочего, в усиление постоянному гарнизону придали два десятка пехотинцев и фальконет. Сила тут для мирного времени собралась изрядная, ладно хоть еще солдаты разбили лагерь немного поодаль и в дела таможенников не лезли — и в том и в другом направлении груженные товаром возы и телеги пропускались без лишних проволочек.
Нас усатый круглощекий капрал в выгоревшем на солнце мундире с герцогской нашивкой в виде трех золотых соколов на белом поле тоже долго мурыжить не стал, посмотрел подорожные, справился, куда направляемся, и вполне удовлетворился ответом о желании посетить монастырь Трех Святых. Сбор за пересечение границы с сотрудников Вселенской комиссии по этике он не потребовал, пришлось заплатить лишь за Марту.
— Дорогу знаете? — сообщил таможенник, принимая серебряные крейцеры.
— Направление представляем, — хрипло произнес Микаэль, который хоть и прихватил с собой мех с вином, но в дороге к нему не прикладывался и успел протрезветь. — Смутно.
Таможенник хмыкнул, смерил нашу компанию задумчивым взглядом и вдруг рявкнул:
— Георг!
Окрик предназначался кряжистому мужичку в потрепанном повседневном платье, который приглядывал за тем, как дюжие парни скатывают по доскам из телеги и выставляют у крыльца харчевни бочонки; тут же на улицу выносили пустую тару. Кмет отвлекся на крик, что-то сказал невысокому жилистому пареньку, судя по сходству — сыну или племяннику, затем подошел и почтительно стянул с головы легкую соломенную шляпу. От его взгляда точно не укрылись ни наши волшебные палочки, ни пистоли и шпаги, да и мой служебный перстень говорил сам за себя.
— Сеньоры направляются в монастырь Трех Святых, — объявил капрал. — Покажешь дорогу.
Вопросительных интонаций в последней фразе не прозвучало, это был по-военному лаконичный и четкий приказ, и я счел нужным его смягчить:
— Уверен, мы доберемся и сами.
Но Георг, к моему удивлению, замотал головой:
— Что вы, сеньор? Что вы?! Я из Вильмштадта, от нашего села до монастыря рукой подать! А захотите на ночь остановиться, найду место, не сомневайтесь! И денег за постой не возьму, только за харчи.
Предложение это меня всецело устроило, и я спросил:
— Долго вам еще?
Георг обернулся, огладил кудлатую с проседью бороду и уверенно ответил:
— Да, почитай, закончили уже. Четверть часа — и отправимся, а иначе впотьмах ехать придется. Нам такого не надо.
Он даже передернул плечами, словно одна мысль о необходимости задержаться вызвала нешуточную обеспокоенность. Я решил, что четверть часа особой роли не сыграют, и кивнул:
— Тогда по рукам.
Мы ослабили подпруги и оставили лошадей и осла у коновязи, а сами расположились за выставленным на улицу длинным столом, сколоченным из добротных досок. Его ножки буквально вросли в землю, а выдубленная всеми ветрами столешница потемнела от дождей и снега, но ничуть не рассохлась. Еду заказывать не стали, ограничились пивом, от которого не отказалась даже Марта. Лето окончательно вступило в свои права, и солнце припекало так, что смалодушничать и снять кольчугу не позволила лишь полученная в Лаваре закалка.
Закалка… да еще страх, ведь человеку в моем положении проще простого схлопотать стрелу на пустынной дороге. Заговоры будто обоюдоострый кинжал — режут без жалости всех посвященных в тайну; только расслабься и дай слабину, мигом кровушкой умоешься.
Светлое вильмштадтское, которое привез в харчевню при почтовой станции Георг, отличалось легкой горчинкой и прекрасно освежало; выпил его с удовольствием. И не я один. Непривычная к столь жаркой погоде Марта после нескольких длинных глотков даже стянула с головы шляпу и принялась обмахивать раскрасневшееся лицо. Ее успевшие отрасти серебристо-белые волосы слиплись от пота и висели сосульками.
Наш проводник все никак не мог закончить расчеты с владельцем заведения, и я заказал еще пива, а Микаэль, ничтоже сумняшеся, налил в свою опустевшую кружку вино из прихваченного в дорогу меха.
— Не развезет тебя? — усомнился я.
В ответ бретер удостоил меня хмурым взглядом и сделал добрый глоток пойла.
— Развезет-развезет, — покивал он в силу природной склочности. — Но я предлагал в Вакенхальде заночевать!
— В запределье тебя с такими предложениями! — огрызнулся я. — Тебя послушать, надо винный погреб выкупить и упиться до смерти!
— Идея! — мечтательно сощурился маэстро Салазар, потом махнул рукой. — Да расслабься! Не развезет меня.
Я только фыркнул и перевел взгляд на Марту и Уве, которые сидели друг напротив друга на дальнем конце стола. Школяр что-то втолковывал ведьме и увлеченно водил по столешнице пальцем, который то и дело макал в кружку с остатками пива. Девчонка хмурилась, но время от времени все же кивала.
Судя по всему, Уве всерьез отнесся к своим новым обязанностям наставника, вот только объяснял подопечной не основы каллиграфии или арифметики, а какое-то из эфирных плетений и точно не базовую основу, а некий продвинутый узор. Слишком уж затейливый рисунок выводили его пальцы, да и на маэстро Салазара эта парочка исподтишка кидала взгляды более чем откровенные.
— Наивные детишки задумали какую-то каверзу, — вздохнул Микаэль, пристально глядя в плескавшееся на дне кружки вино. — Кого-то сегодня точно отшлепают по тощей попке…
— Не такая уж она и тощая, — усмехнулся я, допив пиво.
Бретер посмотрел на меня с нескрываемым недоверием, и это смогло бы произвести впечатление, не зажмурь он при этом левый глаз.
— Предупреждал же, — вздохнул я, — что развезет.
— Развезло-развезло, — подтвердил маэстро Салазар. — Но в главном-то я прав, так?
— Отшлепают, не сомневайся, — с ухмылкой подтвердил я. — Так или эдак.
Микаэль кивнул, икнул и предупредил:
— До ветру схожу.
Он выбрался из-за стола и отправился в нужник, насвистывая на ходу. Шататься бретер при этом не шатался и пьяным отнюдь не казался, разве что излишне экспрессивно дирижировал сам себе рукой. Я оглянулся на телегу и увидел, что вдобавок к бочонкам в ней размешают еще какие-то тюки; погрузка уже явно подходила к концу.
И точно — заметив мой интерес, Георг подошел, вновь стянул с головы шляпу и сказал:
— Можем ехать, сеньор, если вы закончили.
Я поднялся с лавки и хлопнул ладонью по столешнице:
— Подъем!
Марта и Уве встали из-за стола, при этом школяр так и продолжил что-то негромко толковать девчонке, да и когда мы забрались в седла, эта парочка стала держаться вместе и нас с маэстро Салазаром нагонять не спешила.
Микаэль расправил усы и подмигнул:
— Интригуют-интригуют!
Я кивнул, но меня сейчас не особо интересовало, какую именно каверзу задумали разобидевшиеся на бретера юнцы, куда больше занимали тут и там зеленевшие листвой рощицы, словно специально предназначенные для укрытия в засаде. Впрочем, волновался на этот счет я недолго. Дорога оказалась оживленной, навстречу нам то и дело попадались катившие в сторону границы обозы, иногда мы и сами, хоть ехала телега не слишком быстро, обгоняли процессии пеших путников и тяжело нагруженные возы. Да и армейские разъезды в цветах герцога поначалу встречались едва ли не каждую четверть часа.
Помимо кавалерийских отрядов, в приграничных землях герцогства хватало опорных пунктов, на околицах деревень и дворянских усадьб маячили сторожевые вышки, а замки окрестных сеньоров внушали уважение основательностью строений и высотой оград. Постепенно солдаты герцога перестали попадаться на глаза, на смену им пришли наемники и местное ополчение. Те по дорогам уже не разъезжали и бездельничали в поселениях, куда мы заворачивали, чтобы дать отдых лошадям и перевести дух самим. Солнце сегодня жарило просто немилосердно.
Немного легче сделалось лишь к вечеру, когда телега, вслед за ней и мы, свернула с торного тракта и запылила по дороге, проложенной напрямик через поле. Солнце к этому времени уже начало касаться верхушек деревьев, одуряющая жара перестала давить своей незримой дланью, в траве застрекатали кузнечики, принялись с писком носиться над самой землей ласточки.
— К дождю, — со знанием дела отметил Микаэль.
— Скорее уж к грозе, — хмыкнул я и стал обмахиваться снятой с головы шляпой.
Парило и в самом деле изрядно, и на горизонте понемногу сгущалось марево прозрачных пока еще облачков.
После развилки дорога заметно сузилась и потянулась через не самую оживленную местность. Поначалу поля перемежались рощицами и лесочками, тут и там виднелись небольшие селения, затем на обочинах выросли высоченные сосны, и мы поехали напрямик через лес — светлый, поскольку деревья-великаны не давали разрастаться подлеску.
Когда по шаткому мостку перебрались через быстрый лесной ручей, впереди показалась сторожка, у которой расположилась четверка угрюмых бородачей в темной одежде, явно намеренно выкрашенной так, чтобы не бросаться в глаза на фоне листвы. У всех были луки и длинные кинжалы, трое вдобавок вооружились топорами, на поясе последнего висели ножны с фальшионом. Тут же скалилась на привязи парочка здоровенных волкодавов.
Но добротный брус, коим перекрывали проезд, сейчас был поднят, да и к нам вопросов не возникло, Георг лишь перекинулся с егерями парой фраз на местном наречии и покатил дальше. Мы поскакали следом.
— Барон Лауниц велел пошлину с паломников не брать, — пояснил правивший лошадьми кмет, стоило мне поравняться с ним. — У него соглашение с настоятелем. Нас тоже не обирают, а мы не задираем пошлины на товары людей его милости.
— С паломников много не возьмешь, — усмехнулся Микаэль.
— Ваша правда, сеньор, — не стал спорить Георг. — Но курочка по зернышку клюет, а паломники к нам идут ежедневно и ежечасно.
И точно — очень скоро мы нагнали длинную вереницу путников, многие из которых от усталости едва переставляли ноги. Все были одеты в серые рубища, и каждый держался за плечо идущего перед ним. Зрячим оказался лишь проводник; на предложение подвести кого-нибудь из подопечных он покачал головой и затянул молитвенный гимн.
Я оглянулся и спросил:
— Зачем тогда пост? Кто здесь еще ездит?
— Его милость нетерпим к браконьерам, контрабандистам, заезжим циркачам и проповедникам всяческих ересей, смутьянам и подстрекателям, бунтовщикам, жуликам, ворам, грабителям, насильникам и убийцам, не говоря уже о бродягах, особенно из числа сарциан.
Маэстро Салазар хохотнул:
— Да он просто образец для подражания!
— Истину глаголете, — кивнул Георг, посмотрел на сидевшего рядом паренька, который при этих словах явственно фыркнул, и отвесил ему затрещину. Рука у возницы была широкая и мозолистая, голова юнца так и мотнулась, да и стук вышел знатный.
Парнишка втянул шею в плечи и ссутулился, а Георг оглянулся и с тяжким вздохом произнес:
— Еще б он со своих кметов три шкуры не драл…
— А вам какая с того печаль? — полюбопытствовал я.
— Так они на дорогах шалят от безысходности! — заявил возница. — Не во владениях барона, разумеется, таких быстро на виселицу отправляют, на окрестных землях промышляют. Раньше на тракт ходили, а теперь сами видели, сколько там вояк! Нынче в нашу сторону выбираются. Подрубают деревья, валят перед телегами, всех до исподнего обирают. А то и режут, бывает…
Меня заботы собеседника нисколько не заботили, заинтересовало совсем другое.
— Говоришь, вояк на тракте прибавилось? — сказал я. — С чего бы это?
— Так война у нас, сеньор! Вот пограничные гарнизоны и усилили.
— Да где та война? — фыркнул Микаэль. — До Остриха ехать и ехать!
— Болтают, светлейший государь его высочеству ультиматум объявил, чтоб не нарушал законность, значит. Да только какое тут нарушение законности, когда Острих испокон веков под герцогами Лоранийскими был?
Маэстро Салазар рассмеялся:
— Поможет вам это укрепление, если император решит войска двинуть!
— А решит ли? — резонно заметил Георг. — Чай, договорятся до чего-нибудь. А вот соседи могут попытаться пограничные споры под шумок в свою пользу разрешить. — Он вздохнул. — Это не я придумал, так баяли, когда дополнительный сбор на прокорм войск содрали.
Тема оказалась для возницы неприятной, он посмурнел и замолчал. И так же посмурнела природа. Потемнело, подул свежий ветер, начали со скрипом раскачиваться высоченные сосны, с бешеной скоростью замелькали в прорехах меж их крон облака. Откуда-то донесся раскат грома, затем еще один, и окончательно стемнело, а потом и вовсе ливануло как из ведра, но все мы были только рады полетевшим с неба крупным теплым каплям.
Я стянул шляпу и подставил им лицо, остальные последовали моему примеру. Долго дождь не продлился, нас накрыло самым краем тучи, очень быстро она ушла в сторону, и вновь стих ветер, посветлело. Впрочем, впереди так и продолжал порыкивать гром, по дороге бежали мутные ручьи. Мы то нагоняли непогоду, и с неба начинало моросить, то отставали, и тогда о ней напоминали только лужи да мокрая листва.
Вторую сторожку проехали уже в сумерках, там я не выдержал и спросил:
— Долго еще?
Георг поскреб затылок под соломенной шляпой и не слишком понятно ответил:
— От черного дуба час ехать.
— Что за черный дуб? — не понял я, но тут дорога вильнула, и открылась просторная поляна, почти поле, на краю которой высилось мощное дерево, невесть с чего показавшееся удивительно знакомым.
Миг спустя пришло понимание, что никогда не видел этот дуб с раскидистой кроной прежде, просто он до мурашек по спине напоминал лесного великана, росшего неподалеку от хижины Марты. Я словно бы даже мрачный изучающий взгляд уловил, столь изводивший меня в преддверии Йоля. Вот только с ветвей того дуба не свисали полуразложившиеся тела висельников, а землю вокруг не усеивали обглоданные зверьем кости.
Маэстро Салазар присвистнул и спросил:
— И кто здесь так развлекается?
— Барон Лауниц, — бесстрастным голосом начал Георг, — нетерпим к браконьерам, контрабандистам, заезжим циркачам и еретикам, смутьянам и ворам, грабителям и убийцам, не говоря уже о бродягах…
— Да-да, — кивнул Микаэль, — особенно из числа сарциан.
Мы непроизвольно придержали лошадей, разглядывая жутковатый вид, и приблизившаяся Марта негромко произнесла:
— Дурное место.
Не доверять чутью ведьмы в таких вопросах было попросту глупо, да еще изменивший направление ветер принес вонь разложения, и я махнул рукой:
— Едем!
Георг медлить не стал и взмахнул вожжами, подгоняя усталых лошадей, а его юный родич достал лук, навалился на него, согнул и приладил тетиву. Как видно, шанс наткнуться на лесных разбойников и в самом деле был велик.
— Проедусь, проверю дорогу, — предупредил Микаэль и поскакал вперед.
А я оглянулся и прикрикнул на вновь отставшую парочку:
— Подтянитесь!
— Да, магистр! — отозвался школяр и продолжил что-то втолковывать Марте.
— Уве! — рявкнул я, и на этот раз мой окрик действие возымел.
На поляне с дубом обнаружилась развилка, после нее неширокая тропа пошла в обход чащобы по опушке леса, а разбитая тележными колесами дорога затерялась меж деревьев. Именно туда и ускакал Микаэль.
Сосны остались позади, на смену им пришли ели и лиственные деревья, под их кронами стало темно. Ливень здесь прошел куда более продолжительный, в выбоинах скопились лужи, тут и там текли ручьи, с листвы срывались и падали на землю, на лошадей и поля шляпы крупные капли.
Микаэль никак не пропустил бы загородившее проезд дерево, и все же поначалу я ехал с ладонью на рукояти пистоля. Более того — смежил веки и размеренными глубокими вдохами погрузил себя в легкий транс. Но никакого волнения незримой стихии уловить не удалось. Ощущение присутствия чего-то невыносимо могучего сгинуло, стоило только поляне с дубом остаться позади.
Марта и Уве какое-то время следовали за телегой, потом успокоились и вновь отстали. Вернулся маэстро Салазар, сообщил, что все в порядке, и снова ускакал вперед. Очевидно, нашел предлог пить вино и не выслушивать при этом бестактных комментариев с моей стороны.
Ну и пусть его. Сегодня в монастырь ехать уже поздно, завтра прямо с рассветом посетим с Уве святое место, затем перекусим и отправимся в Ренмель. Скоро, уже совсем скоро мы прибудем в столицу и…
И, честно говоря, я имел весьма смутное представление о своих дальнейших действиях. Гепард замешан в этом деле по уши, герхардианцы точно с ним заодно. А кто еще? Кого я могу привлечь в союзники, не опасаясь получить удар в спину? Сообщить обо всем маркизу цу Рогеру? Но снизойдет ли канцлер Вселенской комиссии по этике до опального магистра? И поверит ли он выдвинутым обвинениям? Одних лишь слов может оказаться недостаточно, а откровенничать с ищейками Кабинета бдительности никак нельзя. За такое, даже если впоследствии коллеги и признают мою правоту, один черт, призовут к ответу и спросят по всей строгости. Грязное белье на публике не пристало перетряхивать.
Дорога нырнула в неглубокий овраг, по дну которого тек шустрый шумный ручеек, копыта лошадей и деревянные колеса взбаламутили прозрачную воду, телега до предела замедлилась. Вылетевший из кустов дротик ударил паренька с луком в плечо, тот заверещал, выронил оружие и свалился с борта. Георг запаниковал и взмахнул вожжами, но добился лишь того, что колеса увязли в грязи и лошади встали как вкопанные. На дорогу с диким воем, гоготом и улюлюканьем полезли темные кудлатые фигуры, я рванул из перевязи пистоль, и тут же в бок угодила вскинутая одним из разбойников рогатина.
Тот вложился в движение всем корпусом и неминуемо проткнул бы меня насквозь, окажись выпад самую малость точней. На мое счастье, наконечник вспорол кольчугу, скользнул по ребрам и ушел в сторону, не причинив серьезного вреда. И даже так усидеть на лошади не вышло — тычок поперечины оказался достаточно силен, чтобы выбить меня из седла. Падение в ручей с липкой грязью на дне вышло жестким, и воздух вырвался из отбитых легких. Я ушел под воду с головой, инстинктивно вскинул над собой руку с пистолем, следом вынырнул сам. Лишь помянул ангелов небесных и сразу потянул спусковой крючок.
Прикрытый полкой порох не успел промокнуть, дымно вспыхнул затравочный заряд, из ствола хлестануло пламя. Вновь замахнувшийся рогатиной разбойник даже дернуться не успел. Пуля угодила в древко и расщепила его, попутно изувечила кисть мужика. Брызнула кровь, на землю полетели оторванные пальцы.
И тут же в овраг влетел шар раскаленного до невозможности эфира; с оглушительным хлопком заклинание рвануло в кустах, обдав сгустками жидкого пламени листву и ринувшихся к телеге негодяев.
— Колдун! — завопили лихие людишки и бросились врассыпную. — Спасайся!
Я начал подниматься на локтях, но на меня обрушился раненый разбойник. В лицо дыхнуло кислым перегаром, а в следующий миг голова скрылась под перебаламученной водой; даже толком вдохнуть не успел.
Ангелы небесные!
Громила, видно, совсем обезумел от боли и ярости, он не ослабил хватки, даже когда я выдернул из ножен на поясе кинжал и вслепую ткнул им, метя противнику в бок. Попал, ударил вновь, и все без толку, хватка не ослабевала — поначалу острие увязло в овчине и вошло в тело совсем неглубоко, а второй тычок громила умудрился блокировать предплечьем. Мокрая рукоять выскочила из пальцев, и я потянул из-за пояса магический жезл, да только его зажал своим весом разбойник, высвободить волшебную палочку не получилось, пальцы соскользнули с гладкой поверхности.
Перед глазами уже вовсю мелькали искры, и воздуха катастрофически не хватало, ничего не оставалось, кроме как попытаться выдавить противнику глаза. Разбойник запрокинул голову и попытался отодрать от лица мою руку; тут-то я и перехватил его кисть и со всех сил стиснул изувеченные пулей пальцы. Громила дернулся, но, прежде чем удалось спихнуть его с себя, вдруг обмяк и сам отвалился в сторону.
Я вынырнул из лужи, хватанул распахнутым ртом воздух, и грудь тотчас пронзила боль, но далеко не столь острая, как если бы треснули ребра или оказалось проткнуто легкое. А значит — плевать! Не до того!
Левая рука смахнула с лица грязь, правая зашарила по перевязи, только мог бы уже и не суетиться: стычка завершилась нашей безоговорочной победой, не успев толком начаться. Уве подвесил над дорогой сгусток сияющего эфира и настороженно водил из стороны в сторону магическим жезлом, а едва не утопивший меня громила валялся рядом с раскроенной головой. Его ноги еще мелко подрагивали, кровь выплескивалась из жуткой раны, смешивалась с мутной водой и подкрашивала ее бурым. Маэстро Салазар сидел в седле на раздраженно похрапывавшем жеребце, по клинку шпаги в его опущенной руке медленно скатывались алые капли.
— Дерьмо! — хрипло каркнул я, выбрался из ручья и уселся прямо на дорогу, зажав ладонью рану на боку, неглубокую, но длинную и обильно кровоточившую.
— И не говори, — согласился со мной Микаэль. — Уронил мех, все вино вылилось.
— Филипп! — послышался крик Марты, опоздавшей к скоротечной сшибке.
Девчонка выскочила из седла, я и моргнуть не успел, как она оказалась рядом и положила руки поверх моей ладони, из-под которой медленно сочилась кровь.
Тряхнуло! Словно молния шибанула, от мокрой одежды повалил пар, а меня самого ведьмовская сила выгнула дугой, да так, что приложился затылком о землю.
— Святые небеса! — только и выдавил я из себя, когда сумел глотнуть ставшего вдруг слишком уж густым воздуха.
— Ой, — потупилась Марта. — Извини, я испугалась…
— Всю силу разом выплеснула? — вздохнул маэстро Салазар, убирая шпагу в ножны. — Ну ты и бестолочь…
Ведьма на него даже не взглянула.
— Филипп, ты в порядке? — обеспокоенно спросила она у меня и дернула за плечо. — Филипп?!
— Более или менее, — прохрипел я в ответ, хватанул ртом воздух и поморщился. — Скорее более, чем менее, но пока до конца не уверен. Спасибо, что в пепел не обратила.
Марта обиженно засопела, а я поднялся на ноги, покрутил торсом и убедился, что никаких неприятных ощущений при этом не испытываю. А что волосы дыбом стоят — так ерунда, не смертельно.
— Спасибо, — поблагодарил я девчонку, а вот на Уве посмотрел строго, будто на провинившегося ученика. — Что же молчит сеньор ассистент?
— Простите, магистр… — поежился школяр, стянул с головы шляпу и почесал макушку концом волшебной палочки. — Мы должны были контролировать кусты на обочинах, но увлеклись беседой. Я увлекся…
Он закашлялся, попытался сдержаться, не смог и сплюнул в дорожную грязь мокроту; ладно хоть без крови.
— В следующий раз кого-нибудь могут убить, — без всякой жалости заявил я.
— Больше такого не повторится! — пообещал Уве.
Марта так и стояла, прижимаясь ко мне, ее отвлек окрик Микаэля:
— Белобрысая тупица, бегом сюда!
Маэстро Салазар времени зря не терял и на пару с Георгом занимался бледным как мел пареньком. Бретер перетянул обрывком веревки его руку чуть выше торчавшего из нее дротика, затем отломил наконечник и вытянул из раны древко; обильно потекла алая кровь, парнишка потерял сознание от боли.
— Давай! — прикрикнул Микаэль на ведьму. — Помогай!
Марта опустилась на колени и сразу закричала:
— А что я могу сделать? Я опустошена!
— Целитель должен лечить через силу! — последовал категоричный ответ.
«Армейский целитель», — мог бы добавить я, но не стал вмешиваться и одну за другой начал расстегивать пуговицы камзола. Мокрая одежда неприятно липла к телу, меня пробрала дрожь. Скорее нервная — продрогнуть пока что не успел.
— Достань из мешка запасную одежду! — приказал я Уве, а сам кинул камзол в ручей, прополоскал его в проточной воде и повесил сушиться на куст.
Заштопать прореху будет не так уж сложно, а вот с кольчугой такой номер не пройдет, придется тратиться на починку. С правой стороны острие рогатины разорвало звенья, тут без кузнеца никак не обойтись.
Я кое-как стянул с себя кольчугу, а следом и стеганый жакет, поменял штаны на сухие, надел сорочку, а от протянутого школяром парадного камзола отказался. Вылил из сапог воду, надел их и прошелся по обочине, высматривая слетевшую с головы шляпу.
— Магистр… — с несчастным видом произнес Уве.
— Умолкни! — потребовал я, пригладил волосы ладонью и водрузил на макушку помятый головной убор. — Надеюсь, сегодняшнее происшествие послужит тебе хорошим уроком. Обучение — это хорошо, но не стоит забывать и об осмотрительности. Это не университетские аудитории, это реальная жизнь. Помнишь, сколько выпускников погибает в первые пять лет после выпуска?
Школяр кивнул:
— Помню, магистр.
— Помни, — сказал я и отошел к телеге, на которую уже погрузили бесчувственного паренька. Но что-то Марта все же сделала, рана больше не кровила, дыхание стало ровным, а в осунувшееся лицо понемногу возвращались краски.
— Вы спасли нас! Даже не знаю, как отблагодарить вас, сеньоры! — принялся заламывать руки Георг. — Видят небеса, я перед вами в неоплатном долгу!
— Стол, постель и бадья с горячей водой его покроют, — сказал я.
— Конечно, сеньор! Конечно-конечно!
Мой жеребчик смирно стоял на обочине, я подошел к нему, вытащил из седельной сумы флягу и прополоскал рот.
— Как-то мы непозволительно расслабились, — сказал Микаэлю после этого. — Нехорошо.
Маэстро Салазар молча кивнул в знак согласия, но думал он точно о чем-то своем. О вине, скорее всего. Разлитый мех вот уж действительно, чего тут хорошего?

ГЛАВА 4

Вильмштадт оказался забит паломниками до отказа, будто бочонок — отборной майнрихтской селедкой. Еще на подъезде к околице в глаза бросились многочисленные компании, которые устроились на ночлег прямо у дороги, после стали попадаться разведенные на полянах костры, и людей вокруг них бродило еще больше. В самом селении по улицам расхаживали патрули местных ополченцев, спать там не дозволяли даже нищенствующим монахам, гнали в шею всех, не делая поблажек ни калекам, ни юродивым.
По словам Георга, свободных комнат на постоялых дворах не осталось еще седмицу назад, а на днях приезжим стали давать от ворот поворот и селяне, жившие сдачей жилья; просто не осталось свободных мест. Кому-то удавалось ночевать вповалку на верандах харчевен, на сеновалах и конюшнях, в сараях и во дворах гостиниц, остальные договаривались с владельцами земли и разбивали бивуаки за околицей.
— Я бы и мансарду свою сдал, сеньоры, да боязно, — простодушно поведал нам возница. — Очень уж не люблю случайных людей в дом пускать. У меня дочери на выданье, мало ли что. Паломники к святым местам разные идут, на одних порча, у других дурной глаз. Страшно.
— В прошлый приезд я такой ажитации не заметил, — хмыкнул я.
— Ажитации, сеньор?
— Столпотворения.
— Сроду такого не было, — уверил меня Георг, — но сейчас паломников в монастырь не пускают…
Возница осекся, когда на нем скрестились взгляды нашей четверки; очень недобрые взгляды, надо сказать.
— Как? — округлил глаза Георг. — Вы разве не знали? Думал, именно из-за этого едете…
— Из-за чего, любезный? — спросил Микаэль, и голос его скрежетнул оселком по зазубренному клинку.
— Да откуда ж мне знать? — развел руками возница. — Просто не пускают никого в монастырь, и все. Ни благородных не пускают, ни монахов из других монастырей. И никто из местной братии в селе больше не появляется, спросить не у кого.
— Давно?
— Вторую седмицу люди разрешения ждут.
— И что говорят? — уточнил я.
— Ничего, сеньор, не говорят. Нельзя, говорят. Ждите. На выезде в ту сторону посты выставили, всех обратно заворачивают. Никогда раньше такого не было…
Мы с Микаэлем переглянулись, и бретер пожал плечами. По запруженным паломниками улицам мы поехали к дому Георга; жил тот неподалеку от околицы в выстроенном на особицу двухэтажном доме с просторным задним двором.
Раненого парнишку под охи и ахи дородной матроны и двух ничуть не менее пышнотелых девиц занесли в дом и уложили на кровать, а мальчишек помладше хозяин погнал обихаживать лошадей. Не обошлось и без распоряжений касательно ужина и обустройства на мансарде спальных мест для дорогих гостей.
— Товар завтра сдам, припозднились мы сегодня, — сказал Георг, когда телегу загнали в добротный амбар.
Я вопросительно глянул на него.
— Товар не мой, — пояснил мужик, оглаживая бороду. — Я извозом живу.
— Ясно, — кивнул я и спросил: — Что насчет горячей воды?
— Все будет, сеньор. Сейчас все будет. Уже велел печь затопить.

Поужинали плотно. За столом собралось все многочисленное семейство Георга, при этом тесниться не пришлось, в гостиной нашлось место всем. Еда была простой, но сытной, мы остались довольны. Разве что Микаэлю пришлось вместо вина пробавляться здешним пивом, зато и влил он в себя чуть ли не целый жбан.
После начали собираться в мыльню, и Марта напросилась составить мне компанию, напирая на необходимость осмотреть рану. Я после недолгих раздумий дал на это добро. Ведьме была в образе юнца, так что никаких кривотолков наша совместная помывка вызвать не могла. А вот Уве необходимость идти в мыльню на пару с маэстро Салазаром в восторг не привела; с бретером он демонстративно не разговаривал и шагов к примирению совершать не намеревался.
Я отозвал школяра в сторону и проникновенно заглянул ему в глаза:
— Уве, у меня ваша грызня уже в печенках сидит.
— Не я это начал! — нервно передернул плечами паренек.
— Но ты можешь это закончить. Ты способен проявить благоразумие, Микаэль — нет.
— Почему же?
— Его мертвецы в спину подталкивают, не дают отступить.
Школяр фыркнул, но как-то не слишком уверенно. Я прищелкнул пальцами у него перед лицом, не из желания погрузить в транс, а просто привлекая внимание. Повел рукой в одну сторону, затем в другую, всмотрелся в глаза.
— Магистр! — протянул Уве с нескрываемой обидой. — Да не надорвался я! Пару эфирных сгустков создать и желторотику первого года обучения под силу!
— Пару? Я видел только один.
Уве смутился:
— Первым я по кустам шарахнул, вторым по топившему вас разбойнику долбанул, но в него не попал, заклинание в ручей угодило.
— Не сделал поправок на нестабильность незримой стихии над бегущей водой? — догадался я.
Школяр покаянно кивнул:
— А Марту чему учишь?
Уве кинул быстрый взгляд на Микаэля, который шел к мыльне, и явственно заколебался, но запираться не стал.
— Плетению истинной невидимости, — сказал он и потупился. — Понимаю, я не должен раскрывать такие знания, но очень уж хочется утереть кое-кому нос!
Я только хмыкнул. Эта схема была чрезвычайно сложной для построения, поскольку предполагала наложение трех независимых узоров с предельно заковыристыми формулами. Требовалось не только укрыть человека от взглядов окружающих и замаскировать его эфирное тело, но и спрятать само заклинание от истинного зрения наблюдателей.
Школяр расценил мое молчание по-своему и зашептал:
— Она справится! У девчонки просто талант к таким вещам!
— Поживем — увидим, — усмехнулся я, похлопал его по плечу и поторопил: — Беги мыться!
Уве отправился вслед за бретером в мыльню, а я покачал головой. Истинная невидимость определенным образом повышала шансы ведьмы в учебном поединке с Микаэлем, но отнюдь не гарантировала ей победы. Маэстро Салазару не раз приходилось резать врагов в кромешном мраке, когда не видно ни зги.
Впрочем, Марта не слишком-то и горела желанием утереть нос бретеру, ее даже мой распоротый бок не особо волновал — уже в мыльне девчонка лишь мельком поглядела на затянувшуюся рану, а потом начала вертеться, пытаясь получше рассмотреть собственный зад, и даже ущипнула себя за ягодицу.
— Филипп! — взмолилась Марта. — Она и в самом деле такая костлявая?
— Нет.
— Слишком толстая?
— Она замечательная, — фыркнул я, развернул девчонку спиной к себе и заставил навалиться на полати.
Марта попыталась было что-то еще спросить, но очень скоро ей стало не до сомнений в собственной привлекательности, а я сполна исполнил данное Микаэлю обещание отшлепать вздорную девчонку.
После отправил ведьму в дом, а сам уселся на пол, смахнул с лица пот и попытался не отрешиться от влажного жара мыльни, но впитать его и сделать частью себя. Размеренное выдохи и вдохи успокоили сердцебиение, сознание легко скользнуло в транс, куда более глубокий, нежели обычно. Живительная сила, разом влитая в меня Мартой, исцелила бренную плоть, но привела в совершеннейший беспорядок эфирное тело, и предстояло немало потрудиться, дабы вернуть его к состоянию относительного равновесия.

Утром при виде стропил низкой крыши даже не сразу сообразил, где я и как сюда попал; потом только вспомнил. Рядом негромко посапывала Марта. Вопреки обыкновению, девчонка не разделась донага, прежде чем забраться ко мне под одеяло, а целомудренно облачилась в ночную сорочку до пят. Оно и правильно — все же положили нас всех в одну комнату, об уединении и речи не шло.
Я растолкал ведьму и велел ей приводить себя в порядок, а после осмотреть пациента. Марта потянулась, да так, что сорочка туго обтянула уже совсем не плоскую грудь, стрельнула глазами по сторонам и придвинулась ко мне. Но хоть Уве и Микаэль успели покинуть мансарду, я постельным утехам предпочел завтрак и скорейшее завершение приведшей нас в это захолустье миссии, а потому не преминул напомнить девчонке:
— Кто-то сюда ехать не хотел!
Та фыркнула рассерженной кошкой:
— И правильно не хотела! Какой прок на неприятности нарываться? И комната одна на всех…
Ведьма поднялась с тюфяка, я потянулся и от души хлопнул ее чуть ниже поясницы.
— Не ворчи.
— Хочу и буду ворчать, — заявила Марта и через голову стянула сорочку, но при этом в притворной обиде развернулась ко мне спиной.
Она быстро переоделась и по скрипучей лестнице спустилась вниз, не стал задерживаться на мансарде и я. Хозяева давно проснулись, с кухни тянуло ароматами стряпни. Марта отправилась проведать раненого паренька, и я без нее решил не завтракать, вышел на улицу. Амбар стоял открытым нараспашку, телега в нем уже не было. Как не было нигде видно и Микаэля, а вот Уве упражнялся с жезлом посреди заднего двора. Не самое уединенное место для тренировок в тайном искусстве — за школяром с открытыми ртами наблюдали не только хозяйские дочки, но и вся окрестная мелюзга; над забором торчало никак не меньше дюжины голов.
Впрочем, Уве незримой стихии не касался и ограничивался прогонкой по эфирному телу внутренней силы. Наряду с медитациями подобные экзерсисы могли способствовать нормализации энергетических узлов, но лично я полагал, что в столь запущенной ситуации такие меры не окажут никакого сколь бы то ни было значимого эффекта. Слишком поздно, теперь школяру оставалось лишь уповать на чудо.
Впрочем, вслух высказывать своих сомнений я, разумеется, не стал. Уве все делал правильно: он зубами цеплялся за малейшую возможность сохранить свои способности, а по себе знаю — ничего еще не кончено, пока человек не сдался. Или не умер.
Я скривился от этой мысли, будто откусил червивого яблока, сплюнул под ноги и уселся на лавку. Утро выдалось прохладным, дул ровный северный ветер, да только на пронзительно голубом небе не виднелось ни облачка, и не приходилось сомневаться, что днем будет ничуть не менее жарко, нежели вчера. Захотелось поменять планы и выдвинуться в Ренмель прямо сейчас, до солнцепека, но решил не суетиться и не пороть горячку, полагаясь на слова одного-единственного человека.
Опять же, будет нелишним отстать на пару дней от Морица Прантла и его людей. Возможно, это собьет с толку Гепарда…
Ангелы небесные! Уму непостижимо — опасаться собственных коллег!
Я невесело усмехнулся, а когда на лавке рядом со мной устроилась Марта, повернулся к ней и вопросительно приподнял брови:
— Ну?
— Рана немного кровила, пришлось ее залечить, — сообщила девчонка, лицо которой заострилось и даже слегка осунулось, как бывало всякий раз после использования ею магии. — Но это нестрашно, главное, кость срослась. Иначе пришлось бы отнимать руку. А так заживет все само.
— Расцеловал бы тебя, но слишком много лишних глаз.
Марта фыркнула и задрала нос. Мы посидели еще немного, а потом Уве закончил упражняться с жезлом, стянул через голову промокшую от пота рубаху и велел одному из пацанов вылить на голову ведро колодезной воды. Умылся, взбодрился, да еще и от излишка магической энергии избавился. Правильный подход.
И все же когда школяр подошел к нам, то несколько раз кашлянул в кулак, а потом отвернулся и сплюнул мокроту. Я выразительно посмотрел на Марту, и та поняла меня без слов.
— Травы уже настаиваются, — сообщила ведьма и спросила: — А где усатый?
— Решил пройтись по селу, — сказал Уве и принялся вытирать голову и плечи полотенцем. Как ему ни хотелось добавить что-то вроде «в поисках выпивки», но школяр сдержался; видно, возымело действие мое вчерашнее внушение.
Нас пригласили за стол, и мы уже позавтракали, когда появился маэстро Салазар. Присоединяться к нам он не пожелал, предложил поговорить на улице.
Я вышел на задний двор с кружкой травяного настоя, с удовольствием отхлебнул его и спросил:
— Что узнал?
Микаэль с задумчивым видом покрутил ус, затем оглянулся по сторонам и заявил:
— В монастырь не попасть.
— Это нам еще Георг сказал. Выкладывай подробности.
Бретер покачал головой:
— Подробностей не будет.
— Ты все это время просто вино пил? — не удержался от подначки Уве, и по обыкновению хмурый и злой на весь белый свет с утра Микаэль недобро улыбнулся.
— Да уж хозяйскую дочурку не огуливал на сеновале, как некоторые, — процедил он с неприятной ухмылкой.
Школяр не нашелся, что ответить, и покраснел как рак.
— Уве! — выразительно посмотрел я на паренька. — У нас будут из-за этого проблемы?
Тот захлопал глазами, открыл и закрыл рот, потом выдавил из себя:
— Ну мы же уезжаем…
— Пока что нет, — покачал я головой и повторил вопрос: — Проблемы, Уве! У нас будут из-за тебя проблемы?
— Никак нет, магистр! — с совершенно неожиданными армейскими нотками прозвучало в ответ.
Марта даже хихикнула от удивления.
Я кивнул, вновь хлебнул горячего настоя и обратил свое внимание на Микаэля:
— Что говорят о монастыре?
— Чего только не говорят! — фыркнул бретер. — Но, если отмести откровенный бред… Там что-то случилось седмицы две назад. Сначала перестали запускать на территорию паломников, через несколько дней и вовсе перекрыли выезд из села в ту сторону. Выставили пикет из местных ополченцев, дальше караулят наемники. Кого перехватывают — заворачивают обратно, но ходят слухи, некоторые уже не возвращаются.
— Причина?
— Официально ничего не объявляли. Поговаривают о вспышке черной смерти.
— В святом месте? — округлил глаза Уве.
— Это лишь сплетни. Как и прорыв одного из князей запределья, явление ангела небесного или духа святого Рафаэля, подготовка к последней битве и второе пришествие Пророка. И это не самые бредовые… — Бретер посмотрел на меня и несколько раз прищелкнул пальцами. — Как ты, Филипп, говоришь? А! Теории. Не самые бредовые теории на этот счет.
Я кивнул, ни в малейшей степени не сомневаясь в словах Микаэля. Неожиданная блокада святого места просто не могла не породить самых диких слухов. Среди паломников хватало и религиозных фанатиков, и просто людей не от мира сего, вспышка черной смерти точно не покажется такой публике веской причиной для ограничения доступа к святому месту.
— Что будем делать? — спросил Уве. — Отправимся в Ренмель?
— Какую из девиц ты приобщил к радостям плотской любви? — спросил вдруг Микаэль. — Повыше и погрудастей или потолще, с монументальным задом?
Школяр оскалился и угрожающе выпятил нижнюю челюсть:
— Какое твое…
— Если повыше, то не оборачивайся, — перебил его бретер. — Она точно ждет именно этого и попытается привлечь твое внимание. — Маэстро Салазар похлопал Уве по плечу и обратился ко мне: — Скажи, Филипп, эта девица не напоминает тебе сеньору Адалинду в молодости?
— Не имел чести знать маркизу цу Лидорф в молодости, — ответил я, с немалым трудом подавив желание обернуться и оценить стати хозяйской дочки.
Уве скрипнул зубами, но дерзить не решился и умоляюще протянул:
— Магистр, мы ведь уедем сегодня?
Я лишь усмехнулся и спросил маэстро Салазара:
— Что скажешь, Микаэль? Мы уедем отсюда… сегодня?
Последнее слово было выделено интонацией отнюдь неспроста, и бретер понял меня совершенно верно.
— Одним небесам то ведомо, — вздохнул он, потянул себя за ус и надолго замолчал, но отнюдь не из желания позлить паузой Уве, просто обдумывал наши возможные действия. — Ехать напрямик не обязательно, — произнес он некоторое время спустя, — к монастырю ведет просека, сможем подобраться поближе, но наверняка упремся в заслон непосредственно у Зарьиной пустыни.
Я огладил бородку, спросил:
— Насчет просеки Георг рассказал?
Микаэль кивнул.
— Думаешь, ему можно доверять?
Бретер покрутил перед собой растопыренными пальцами:
— В пределах разумного, полагаю.
— Тогда выдвигаемся, — объявил я, и Уве буквально просветлел лицом; затягивать общение с хозяйской дочкой ему нисколько не хотелось, и уж точно он не желал лишний раз встречаться с ее папенькой.
Марта досадливо поморщилась, но вступать в лишенный всякого смысла спор не стала, лишь покачала головой и ушла собирать вещи. Мы с Микаэлем не без удовольствия понаблюдали за попытками школяра разминуться со своей пассией, затем вслед за ведьмой поднялись на мансарду.
Пропоротую кольчугу я после недолгих сомнений все же убирать в дорожный мешок не стал и натянул поверх буревшего не до конца отмытой кровью стеганого жакета, лишь вынул рассеченные звенья. Камзол не только заштопали, но еще и постирали; пусть вчерашняя схватка и отразилась на нем не лучшим образом, но окончательно он своего вида не потерял. Шляпа и вовсе в драке не пострадала.
Постукивая каблуками сапог по скрипучей лестнице, я с дорожным саквояжем в одной руке и вещевым мешком в другой спустился с мансарды, и мой вид заставил хозяйку всплеснуть перепачканными мукой руками:
— Уезжаете, сеньор?!
Доченька вполне могла поделиться с маменькой своими любовными переживаниями, так что я беспечно улыбнулся:
— Что вы, фрау?! Мы едем в монастырь и надеемся воспользоваться вашим гостеприимством на обратном пути! Мартин уверен, что рана вашего племянника опасности не представляет, но он еще проверит, как та заживает.
Лицо хозяйки разгладилось, и она уточнила:
— Ждать вас к обеду или ужину?
Я повернулся к Микаэлю.
— До монастыря почтовая лига и столько же обратно, да еще там какое-то время проведем. Будем к ужину, — с непроницаемым лицом выдал бретер и вышел на задний двор.
Крутившаяся тут же девица, сложением и в самом деле определенно напоминавшая Адалинду, с облегчением перевела дух, а Уве — стервец такой! — ей даже подмигнул, прежде чем спешно юркнуть в дверь. Я едва удержался, чтобы не отвесить пареньку подзатыльник, дождался Марту и уже вместе с ней отправился седлать лошадей, но на подходе к конюшне меня перехватил школяр.
— Магистр, мы ведь не станем возвращаться? — спросил он, воровато оглянувшись на дом.
— Не станем, если не возникнет нужды провести в селе еще одну ночь.
— Но…
— Заночуешь в поле, а мы расскажем о твоей славной гибели в схватке с лесными разбойниками, — усмехнулся я, похлопав школяра по плечу.
Продолжать разговор тот не стал.

Выезд из села в сторону Зарьиной пустыни и в самом деле перекрывал пикет. Мы посмотрели на хмурых ополченцев и не стали козырять служебными документами, проехали по околице и направили лошадей на тянувшуюся через поле дорогу. Такие умные мы были отнюдь не одни, в том же направлении шагали и паломники, обычно их вел какой-нибудь жуликоватый тип из местных.
Кто-то добирался до опушки, а дальше шел уже вдоль кромки леса, кто-то подобно нам углублялся в чащобу по петлявшей меж деревьев тропе с двумя глубокими колеями. Но на просеку, до которой добрались полчаса спустя, ни один из попутчиков свернуть не догадался. Оно и немудрено: та уже начала понемногу зарастать кустарником, да еще уволила куда-то в сторону от Зарьиной пустыни. Все продолжали двигаться по лесной дороге напрямик к монастырю.
— На опушке еще один пикет, — с усмешкой поведал маэстро Салазар. — Там всех заворачивают.
— Навстречу никто не попадался! — резонно заметил Уве.
— Возвращаются уже другой дорогой, напрямик, — сказал Микаэль, с тяжким вздохом погладил притороченный к седлу мех с вином, но прикладываться к нему не стал. Похмелиться он сегодня возможности не упустил, при этом лишнего себе не позволил, по поводу чего и страдал.
Мы свернули с дороги, и я спросил:
— А здесь? Тоже пикет стоит?
— Доедем до самого монастыря, но что там дальше — Георг не знает.
Вскоре просека привела нас на небольшую вырубку, от которой в нужном направлении уходила неприметная тропинка. Именно на нее Микаэль и указал:
— Нам туда!
Я придержал его, вытянул из-за пояса волшебную палочку и убрал в саквояж, затем стянул с пальцев служебную печатку и перстень лиценциата тайных искусств. То же потребовал сделать Уве.
— Но зачем, магистр? — изумился школяр.
— Церковь не слишком ладит с Вселенской комиссией, да и колдунов духовенство только терпит. Сунем нос в чужое дело, могут и оторвать. А так мы простые паломники. Я и Микаэль — охранники. Марта — слуга. Ты за главного.
— Я? — сипло выдавил из себя Уве и передернул плечами. — А почему нам просто не уехать отсюда?
— Интуиция, — наставительно произнес я. — Прислушивайся к интуиции, если желаешь стать магистром-расследующим.
— И всегда принимай в расчет наихудший из возможных вариантов развития событий, если не желаешь стать мертвым магистром-расследующим, — с усмешкой прибавил маэстро Салазар.
Я кивнул, принимая резонность этого высказывания, и направил жеребца на тропинку. Ветви деревьев там смыкались прямо над головами, приходилось то и дело подныривать под сучья, поэтому ехали чуть ли не шагом.
— Что вызывает ваши подозрения, магистр? — поинтересовался Уве, пристроившийся сразу за мной.
— Покров тайны, — немного пафосно ответил я, обернувшись. — Мощи святого скрытно забирают из кафедрального собора Вакенхальде, скрытно перевозят сюда, скрытно помещают в монастырь. Никого не пускают внутрь, никого не выпускают наружу. А ведь о столь знаменательном событии должны кричать на каждом углу! Шутка ли — останки святого Рафаэля впервые возвращаются в Зарьину пустынь! Всякий пожелал бы оказаться причастным к такому деянию, архиепископы Ренмеля и Миены не исключение. Жажда мирской славы им отнюдь не чужда!
Уве озадаченно нахмурился, а вот Микаэль в моих выводах усомнился:
— Возможно, иерархи церкви желают помолиться в тишине и спокойствии, а уже потом открыть монастырь для простецов.
— Не две седмицы кряду! — отрезал я. — Монастырь неплохо зарабатывает на паломниках, никто не станет терпеть подобные убытки без веской на то причины.
— Туше! — развел руками маэстро Салазар.
Послышался шум бегущей по камням воды, открылась и скрылась за деревьями небольшая полянка на берегу, а затем тропинка вновь углубилась в заросли. Ехали мы еще минут десять, а потом как-то совершенно неожиданно вывернули на опушку, с которой открылся вид на широкое поле и возвышавшиеся посреди него монастырские строения, обнесенные не слишком высокой каменной оградой.
Зарьина пустынь!
Но как для нас открылся вид на монастырь, так и мы оказались в поле зрения выставленного на выходе из леса пикета. И это были отнюдь не местные ополченцы: на сторожевом посту дежурили полдюжины арбалетчиков и трое рубак в кирасах, открытых шлемах и мундирах черно-желтой окраски. Цвета архиепископа Миенского.
Лица всех наемников закрывали кожаные маски вычурной формы, напоминавшие клювы хищных птиц, не было ее лишь у монаха в простой коричневой хламиде.
— Кто вы и что вам нужно?! — зычно крикнул он, когда мы придержали лошадей.
Стрелки не спешили хвататься за арбалеты, но было предельно ясно, что болты полетят в нас, прежде чем получится укрыться за деревьями, поэтому я, почти не разжимая рта, шикнул на школяра:
— Уве!
Тот очнулся и крикнул в ответ:
— Паломники! Идем к святому месту!
— Возвращайтесь в Вильмштадт! — заявил монах. — В обители карантин!
Он не стал сообщать, какое заболевание распространилось среди братии, лишь указал в подтверждение своих слов на вкопанный в землю шест, где трепетал под порывами ветра флажок с оранжевым левым нижним и красным правым верхним треугольниками.
Арбалетчики начали подниматься с земли и потягиваться, так что Уве решил не затягивать разговор и объявил:
— Благодарю! Мы последуем вашему совету!
Школяр стал разворачивать коня к лесу, а вот я немного замешкался, дабы окинуть внимательным взглядом и поле, и монастырь. Пробраться к тому не было никакой возможности, поскольку вдоль опушки леса курсировали сразу два конных патруля с поджарыми охотничьими псами. Судя по ало-голубым мундирам, в охране Зарьиной пустыни принимали участие еще и наемники архиепископа Ренмельского; егеря или рейтары — разобрать не получилось, но вооружены они были не арбалетами, а мушкетами и пистолями. У открытых ворот монастыря стояло несколько монахов, да еще рядом были разбиты шатры и поднимался к небу дымок полевой кухни, меж палаток бродили свободные от службы наемники.
В карантинной обители не было ровным счетом ничего подозрительного или даже просто необычного, осенило меня уже среди деревьев. Обращать внимание следовало не на появившееся, но на пропавшее. А пропала умиротворяющая аура святого места. Не было ее больше. Ну или почти не было. Поле как поле. Дома как дома. Прежде отголоски святости вполне явственно ощущались на опушке, а сейчас они сгинули, как не бывало.
Без всякой подготовки я вогнал себя в транс, и сознание вломилось в незримую стихию, будто гвоздь в трухлявое дерево; даже мотнулась голова. Эфирное поле показалось не слишком-то и упорядоченным, каким-то рыхлым и… слабым. Словно обитель поразил отнюдь не телесный недуг, а монахи прогневили небеса, и те отвернулись от них, забрали пролившуюся некогда на это место благодать. Оставили только самую малость — что-то такое ощущалось в той стороне, где темнели неказистые строения обители.
Зажав пальцами нос, я нервно оглянулся, но преследовать нас не посчитали нужным. Да и с чего бы? Желали отвадить от монастыря паломников и вполне добились своего.
Я свесился из седла и высморкался кровью. Микаэль обернулся на звук и негромко произнес:
— Доводилось слышать, будто монашеская братия — те еще греховодники, но это ж как надо было начудить, чтобы осквернить святое место?!
— Рот закрой! — хрипло выдохнул я и закрутил головой по сторонам. — Уве, Марта! Охраняйте!
— Но, магистр… — заикнулся было школяр.
Я не стал ничего слушать, не стал ничего объяснять, лишь рыкнул, как отдавал приказы в свою бытность обер-фейерверкером Сизых псов:
— Исполнять!
И сразу ощутил сотрясшую незримую стихию дрожь, с которой разошлась вокруг нас воля юных заклинателей.
— Чисто, — немного погодя объявила Марта.
— Никого, — подтвердил Уве и не удержался от неуместного сейчас вопроса: — Но что происходит, магистр?
— Вляпались, — коротко бросил в ответ Микаэль. — Вляпались ведь, Филипп?
Я промолчал, а когда тропа вновь вывернула к ручью, спешился и за поводья провел жеребца через кусты к поляне на берегу. Там присел на корточки и умылся. От холодной воды заломило пальцы, зато сразу унялась головная боль.
— Вляпались-вляпались, — подтвердил я, невольно подражая манере маэстро Салазара.
Святое место невозможно осквернить. Нет! Возможно, конечно, да только святость пережжет любую пакость, какую только способен измыслить извращенный разум чернокнижника.
Единственное исключение — если воссияние было мнимым и в основе всего стоял не истинный маг, а ритуалист. Тогда рано или поздно святое место переродится в место силы, но на это уходит никак не больше одного-двух веков. И к тому же я не уловил присутствия запределья, просто мир показался каким-то… выцветшим, что ли? Небесный эфир пронизывает все сущее, при этом в окрестностях монастыря он сделался излишне эфемерным, словно разбавленное сверх всякой меры водой вино.
Подумалось, что уже сталкивался с таким раньше, но не вспомнил конечно же. Просто дежавю, и не более того, довелось бы столкнуться — уж точно не забыл.
— Да что происходит, магистр?! — не вытерпел Уве. — О чем вы говорите?
— О святости, — сказал я, устало вздохнув. — Точнее — о ее отсутствии. Не полном, слабые отголоски уловить удалось, только этого слишком мало.
— Но мы не были в монастыре! — округлил глаза школяр. — Даже близко к нему не подъехали!
— Зарьина пустынь не монастырь, монастырь просто стоит посреди нее, — резонно заметил Микаэль. — В прошлый наш приезд сюда эманации святости прекрасно ощущались прямо в поле. Сейчас — ничего. Ну или почти ничего, если верить Филиппу.
Уве стянул с головы шляпу и взъерошил пальцами свои длинные лохмы.
— Мало ли как повлиял на незримую стихию привоз мощей святого Рафаэля? Вдруг святость сконце… — Он споткнулся на сложном слове и предпочел обойтись без него вовсе, нежели повторить попытку. — Вдруг она собралась вокруг нетленных останков?
Я с сомнением посмотрел на маэстро Салазара, тот выпятил нижнюю губу и пожал плечами.
— Сомнительно, но возможно. — Он прищелкнул пальцами, подбирая нужную формулировку, и добавил: — Теоретически.
— Предлагаешь подобраться поближе к монастырю? — прищурился я.
— Магистр! — охнул Уве. — Как вы себе это представляете? Там наемники! Патрули с ищейками! Да и зачем? Зачем так рисковать? А если внутри и в самом деле очаг заразы?
— Знание — власть, тебе ли не знать, Уве? — хмыкнул я. — Никогда прежде места не теряли святость.
— А она потеряна? — возразил школяр. — Вы же сказали, что она просто ощущается слабее прежнего.
— О таком мне тоже слышать прежде не доводилось. И даже не припомню, когда последний раз архиепископы Ренмеля и Миены объединяли усилия для достижения общей цели. Такого не случалось, пожалуй, с окончания войн Веры.
— Не случалось — не случалось, — подтвердил маэстро Салазар. — Архиепископ Миены даже отлучение от церкви последователей ересиарха Тибальта не сразу поддержал. Его ослиное упрямство задержало очищение Лавары от этой скверны почти на полгода!
Уве насупился и нервно выдал:
— Да что вы такое рассчитываете там увидеть? И потом — собаки, магистр… Собаки мигом вас учуют!
— Их я возьму на себя, — сказала вдруг Марта. — Да и от людей укрою, только скажи, Филипп.
Школяр закатил глаза, а маэстро Салазар потеребил себя за ус.
— Думаешь, справишься?
— Справлюсь! — с вызовом ответила ведьма и обратилась ко мне: — Если это действительно необходимо.
Я поднялся на ноги и кивнул:
— Лишним не будет.
Микаэль шумно вздохнул и поскреб заросшую щетиной щеку.
— Тогда схожу на разведку, оценю подходы.
— Лучше я, — быстро сказала Марта. — Меня точно не заметят.
— Вздор, детка! Твой морок разглядит любой недоучка-колдун!
— Спорим? — прищурилась ведьма и достала из пожитков деревянный кинжал.
Маэстро Салазар рассмеялся и принялся расстегивать камзол.
— Пора надрать чью-то худосочную попку…
— Мечтай-мечтай! — фыркнула девчонка, стянула сапоги и спросила: — Ну, готов?
Бретер с учебной шпагой в опущенной руке поманил Марту к себе, и та метнула ему в голову загодя подобранную с земли шишку. Микаэль ловко отбил ее, но на миг отвлекся от ведьмы, и она прыгнула вперед, растворилась в воздухе; лишь пробежалась по незримой стихии легкая дрожь.
Ого, истинная невидимость!
Маэстро Салазар попытался перехватить девчонку широким махом шпаги, вот только сказался эффект неожиданности, он вздрогнул и развел руки, признавая поражение.
— Туше! — проворчал Микаэль, и Уве зааплодировал возникшей за спиной бретера Марте.
Я погрозил школяру кулаком, и тот мигом прекратил шуметь.
— Под лопатку и в сердце, так? — с ехидной ухмылкой поинтересовалась ведьма.
— Так, — кивнул маэстро Салазар. — Продолжим?
— Хватит! — объявил я. — Марта разобралась с плетением истинной невидимости, а это главное. Пусть идет.
Микаэль кивнул, соглашаясь с моим выводом, и посоветовал девчонке:
— Пройдись до опушки, осмотрись. В поле не суйся и самое главное — не наследи.
— Будь осторожна, — напутствовал я Марту.
Та улыбнулась и, как была — босиком, в штанах и рубахе, двинулась вниз по течению ручья, ловко перескакивая с камня на камень. А потом прыгнула — и пропала. И даже дрожь по эфирному полю с такого расстояния не докатилась.
Я не рискнул второй раз за день погрузиться в транс, спросил у Микаэля:
— Она и в самом деле так хороша?
— Никто ее не заметит, если сама не сглупит, — подтвердил бретер и достал из седельной сумки мех с вином, но надолго прикладываться к нему не стал, лишь глотнул и передал мне. — Все с ней будет хорошо. Будет-будет.
На сердце было неспокойно, но спорить не стал.
Все будет хорошо. А как иначе?

Дожидаясь возвращения Марты, об осторожности мы не забывали. Костер не разводили, говорили вполголоса, лошадей завели за деревья, да и сами на полянке оставаться не стали, перебрались на берег ручья, расположились там на камнях. Несколько раз в сторону монастыря по лесной тропе кто-то проезжал; мы слышали голоса и скрип упряжи, но на патрулирование местности егерями это нисколько не походило, скорее уж пытались обойти пикеты паломники.
Несмотря на своевременное исцеление, вчерашнее ранение даром для меня не прошло, бок ломило, и на солнцепеке вновь разболелась голова, пришлось перебраться в тень и опустить в ледяную воду ступни, тогда сделалось легче. Микаэль и Уве последовали моему примеру, правда, долго так просидеть ни у кого не получалось, от холода очень быстро начинало сводить пальцы и ломить кости.
Разговор увял сам собой, школяр принялся листать учебник, бретер начал вырезать из деревяшки какую-то безделицу, а я прикрыл глаза и погрузился в легкую медитацию, позволив сознанию раствориться в незримой стихии. Пели птицы, легонько журчала меж камней вода, легкий ветерок отгонял комаров, а редких слепней куда больше привлекали лошади, нас они не донимали.
Как вскоре понял, особого вреда излишнее усердие Марты не нанесло, бо́льшую часть нежелательных последствий удалось устранить еще в мыльне, так что сейчас я управлял малыми потоками силы, добиваясь идеальной стабильности эфирного тела, пусть и понимал всю тщетность этих своих попыток превозмочь последствия давнишней травмы. Еще — слушал незримую стихию на случай, если кто-то решится пройтись по округе поисковыми чарами, но все было спокойно.
Ставить Уве защитный контур вокруг лагеря я запретил строго-настрого, поскольку подобного рода охранные заклинания, даже сплетенные самым искусным образом, создавали определенный магический фон и только привлекли бы к нам нежелательное внимание любого оказавшегося поблизости колдуна.
— Как думаешь, мощи и вправду могли впитать в себя святость? — спросил Микаэль, когда солнце миновало зенит.
Я неспешно выпутался из умиротворяющего транса, зачерпнул пригоршню воды и умылся, только после этого пожал плечами:
— Никогда прежде о таком не слышал.
— Либо так, либо святость испарилась сама собой, — заметил маэстро Салазар и фыркнул. — Во что я нисколько не верю. Сами по себе только мухи родятся.
— Надо узнать, когда точно монастырь перестал принимать паломников и когда сюда привезли мощи святого Рафаэля, — подключился к разговору Уве. — Тогда будем знать наверняка. И для этого необязательно пробираться через пикеты!
Микаэль усмехнулся в усы, я покачал головой:
— Уве, по всем признакам здесь происходит нечто экстраординарное. И для начала надо установить, что именно. Из этого и будем исходить.
— Сдается мне, вам просто не хочется ехать в Ренмель, магистр. Вот и хватаетесь за любую причину задержаться в пути.
Маэстро Салазар при этих словах негромко рассмеялся:
— Пацан раскусил тебя, Филипп.
Я лишь поморщился. Отчасти Уве был прав, но лишь отчасти. Я не боялся возвращения в столицу и не оттягивал его ни осознанно, ни бессознательно, дело было исключительно в том, что вернуться хотелось если не триумфатором, то и не жалким просителем, а пока выпавший расклад ничего хорошего не сулил.
Святые небеса! Да Гепард меня без соли и перца скушает, если только косо взглянуть на него вздумаю, про официальные обвинения уже и не говорю!
Где-то неподалеку запорхали над деревьями и заголосили птицы. Микаэль осторожно вытянул из ножен шпагу, Уве легонько махнул волшебной палочкой, а я вооружился одним из пистолей, но тревога оказалась напрасной: из кустов выскользнула Марта.
— Если бы не эти мерзкие пичуги, точно бы к вам подобралась, — досадливо поморщилась та, взяла мех и с видимым удовольствием сделала несколько долгих глотков вина. Алая струйка стекла из уголка рта на шею, ведьма поспешно смахнула ее ладонью и пояснила: — Ручей впадает в болото, не рискнула пить из него воду.
— Болото? Через него получится перебраться? — забеспокоился я.
— Можно переправиться через протоку, и тогда выйдем прямо к монастырю в обход всех пикетов. Только идти надо в сумерках. Не уверена, что днем сумею долго удерживать морок, поле там просматривается со всех сторон.
— А как же патрули? — забеспокоился Уве. — Что, если наткнетесь на патруль?
— Ничего они не заметят, — улыбнулась Марта. — Твое плетение чудо как хорошо!
— Это не мое плетение, — проворчал школяр и передернул плечами с несомненной обеспокоенностью. — Не нравится мне все это, магистр! Не стоит лезть в церковные дела!
— Это такие же церковные дела, Уве, как и дела Вселенской комиссии, — парировал я и раздраженно махнул рукой. — Все, баста! Дискуссия закрыта!
Школяр надулся, будто мышь на крупу, но далее взывать к моему благоразумию не стал. В результате оставили его в лагере стеречь лошадей. Уве немного повозмущался, но больше для виду; идти к монастырю ему откровенно не хотелось.
— Случится что — стреляй, — предупредил я напоследок, вручая мушкет. — Мы услышим.
Сам я делал ставку на скрытность и потому пистолей с собой брать не стал, с ними оставил и шпагу. Сунул в сапог артиллерийский стилет, за оружейный ремень с кинжалом заткнул магический жезл, придирчиво оглядел спутников. Микаэль от длинного клинка отказываться, разумеется, не пожелал, Марта ограничилась жутковатым ножом регенмарского людоеда. Из одежды выбрали самые темные штаны и рубахи — те должны были просто раствориться в ночном мраке, кисти закрыли перчатками, лица намеревались впоследствии на манер воровских масок замотать черной тканью.
Напоследок проверили, чтобы ничего не скрипело и не звенело, и двинулись в путь. К этому времени уже начинало смеркаться, когда же мы добрались до болота, все кругом и вовсе заполонили густые сумерки. Там Марта по топкому бережку повела нас в сторону от пикета, и под ногами влажно зачавкала сырая земля. К вечеру похолодало, от воды начал расползаться туман. Над болотом он клубился молочно-белым облаком, у протоки стелился полупрозрачной дымкой и уже понемногу расползался все дальше и дальше.
— Здесь неглубоко, — шепнула Марта, без тени смущения разделась донага и ступила в воду, которая сначала дошла ей до колен, затем поднялась до поясницы и скрыла белевший поначалу в сумерках девичий зад.
После ведьме и вовсе пришлось задрать над головой руки со свернутой одеждой над головой.
Мы двинулись следом, и ступни начали увязать в илистом дне. Зато протока оказалась далеко не столь холодной, как лесной ручей, удалось переправиться через нее, толком даже не замерзнув. На небольшой прогалине под плакучими ивами мы быстро оделись; быть замеченными случайным патрулем при этом нисколько не опасались: мало того что окончательно стемнело и от болота на поле настоящими волнами выползал густой туман, так еще берег поднимался на высоту в половину человеческого роста, и нас укрывал неглубокий овраг.
Марта, которой пришлось замотать черной тканью не только лицо, но и голову, хотела уже двинуться дальше, но я ее остановил, обратив внимание на ближайшую иву. Точнее — на рядки насаженных на ее ветви лягушек. Мертвых, разумеется, и уже заметно ссохшихся, поклеванных птицами.
Неведомый живодер подошел к делу с немалой скрупулезностью: тельца амфибий располагались на равном расстоянии друг от друга, а их самих насчитывалось никак не меньше пяти-шести дюжин. Кто-то убил прорву времени на их отлов, протыкание острым концом ветки и верное расположение относительно других жертв.
Марта негромко ойкнула и в испуге зажала рот ладонью, потом выдохнула:
— Мальчишки измывались?
— Далековато от села забрались, — покачал я головой, внимательно осматриваясь, магический жезл сам собой оказался в руке, но никаких признаков опасности заметить не удалось. — Если только у какого послушника с головой не все в порядке.
— Скорее, караульные время в дозоре коротали, — предположил Микаэль.
Шпагу он обнажать не стал, замер с кинжалом в руке.
Мысль о том, что здесь до недавнего времени располагался секрет наемников, заставила неуверенно поежиться, но после недолгих раздумий версия бретера убедительной мне не показалась.
— Лягушки давно висят, а свежих не видно.
— Сменили наблюдательный пункт.
— Нет, смотри, некоторые препарированы! Такие штуки школяры-медики обычно проделывают.
— Наемники, которых скука донимает, и не на такие выдумки горазды! — резонно заметил Микаэль. — Тебе ли не знать?
Я отмахнулся и прислушался к ночи. Было тихо, но хватало и едва различимых звуков. Плескалась рыба, звенели комары, стрекотали сверчки, в лесу ухал филин, шуршала листва. Поднимавшийся от воды туман скрадывал шорохи, но окончательно их не заглушал.
Ничего подозрительного. Ничего.
— Осмотрись, — приказал я подручному, а сам осторожными и медленными вдохами начал успокаивать дыхание и загонять сознание в транс.
И вновь незримая стихия показалась слишком уж разреженной, сознание провалилось в нее необычайно легко, едва удержался на самом краю, не скользнул слишком глубоко.
И тут тоже — тихо. Лишь изредка от монастыря докатывались отголоски светлой радости, словно прорывались из-за каменных стен слова молитвенного гимна. Больше — ничего.
Вернулся Микаэль.
— Пряталось здесь не больше четырех-пяти человек. День, от силы — два. Костер не палили, гадили в одном месте, после закопали. Ушли давно, не меньше седмицы назад, но точно не скажу.
— Или поначалу здесь поставили секрет, или кто-то, как и мы, хотел пробраться в монастырь.
Бретер кивнул:
— Или так.
— Что будем делать? — спросила Марта.
— Веди! — коротко ответил я.
Девчонка бесшумно скользнула под ветви плакучих ив и позвала нас за собой. Буквально в дюжине шагов начиналось поле. Марта первой выбралась из овражка и присела в высокой траве.
— Дальше я не ходила, — сообщила она.
— И правильно.
Я пристроился рядом, огляделся. Туман на поле был не слишком густым, но даже так строения монастыря не просматривались, лишь белело в ночи несколько неровных пятен, отмечавших костры пикетов. Впрочем, обольщаться столь небрежным несением караульной службы точно не стоило, ландскнехты — ребята тертые: они и секреты могли выставить, и патрули в поле выпустить. Опять же — ищейки…
— Двинули, — шепнул я, и, пригибаясь, мы побежали в сторону монастыря.
Старались не шуметь и потому не спешили, да еще земля была неровной, то и дело под ноги попадались скрытые травой рытвины и кротовины. Я не до конца вышел из транса, и сознание плыло по самой поверхности эфирного поля, отслеживая возможные магические ловушки. От перенапряжения понемногу начинала кружиться голова, но дело того стоило: первым сигнальные чары заметил именно я.
Просто обратил внимание на полосу чуть более светлого тумана и вскинул руку, а затем нырнул в незримую стихию чуть глубже, дабы в подробностях разглядеть преградившее нам путь плетение. То оказалось не самым сложным, но исполнено было при этом вполне мастеровито. Удивило только, что жгут протянутых над землей чар выглядел очень уж неряшливо — его словно измочалило колыханием эфирного поля; именно утечка энергии и подсветила туман, позволив заметить заклинание с расстояния в две дюжины шагов.
— Не обойти, — вынес вердикт маэстро Салазар и досадливо поморщился, что проделывал всякий раз после слишком уж пристального изучения незримой стихии.
— И не нужно, — сказал я. — Проползем понизу. Только двигайтесь строго за мной — нужно держаться подальше от узловых точек. Не удается разобрать их плетение, могут быть сюрпризы.
Преодолеть магическую охрану и в самом деле оказалось просто, благо рассчитана она была больше на обделенных даром истинного зрения простецов и азартных одаренных, которые просто не могут пройти мимо чужих чар, не попытавшись их обезвредить.
Мы же распластались на траве и проползли под негромко гудящим жгутом едва различимого мерцания; волосы на затылке встали дыбом, но и только — сигнальные чары на нас не отреагировали. Двинулись дальше и чем ближе подбирались к ограде монастыря, тем менее густым и насыщенным становился туман. Здесь он стелился над землей настоящими слоями, и если ноги так и терялись в молочной белизне, то обзор заметно улучшился, стали различимы очертания монастырских стен и высившегося за ними храма.
И тут начала легонько подрагивать под копытами земля, заскрипела упряжь, донеслось фырканье лошадей. Мы немедленно присели и вжались в неглубокую рытвину, распластались в траве. Марта на волю случая полагаться не стала и накрыла нас мороком. Незримая стихия лишь легонько дрогнула в такт тихому выдоху ведьмы, и все успокоилось, разве что молочная белизна вокруг стала чуть гуще, нежели мгновение назад.
Патруль проскакал в дюжине шагов. Разглядеть получилось только лошадиные бока и ноги наездников, все остальное потерялось в туманной пелене, словно мы наблюдали за кавалеристами из-под воды. Нас не заметили, да заметить и не могли, и все бы ничего, но из темноты вдруг принесло ищейку.
Здоровенная псина бежала вслед за лошадьми, рыская из стороны в сторону, один из таких зигзагов и привел ее к нам. Шерсть на затылке зверюги враз встала дыбом, и Микаэль подался вперед с кинжалом в руке, но Марта опередила бретера и что-то негромко шепнула. Ищейка сразу растеряла всю свою настороженность и радостно завиляла обрубком хвоста, а стоило только прозвучать требовательному свисту, без промедления устремилась к хозяину.
— Ведьмы! — проворчал маэстро Салазар, вытирая выступившую на лбу испарину.
Я приложил палец к губам, крутанул четки, наматывая их на запястье, поцеловал святой символ и вновь побежал к монастырю, остальные устремились следом. Морок Марта развеивать не стала, и весь мир словно смазался, но зато и мы даже для самого остроглазого и бдительного наблюдателя, сколько ни вглядывался бы он во тьму, смотрелись сгустками тумана, а то и вовсе не смотрелись абсолютно никак. Мне было недосуг разбираться, какой именно эффект предусмотрела ведьма.
Перескочив через неглубокую канаву, я прижался спиной к невысокой ограде и ощутил, как подрагивает, будто бы в такт чьим-то словам, ее неровная каменная кладка.
— Подсади! — потребовал я, уперся носком сапога в сцепленные пальцы бретера и резко выпрямился, ухватился за край не слишком-то высокой стены. Подтянулся, оглядел пустой темный двор и уже безбоязненно влез на шершавые камни, затем протянул руку Микаэлю.
Когда тот устроился рядом, мы втащили к себе Марту и осторожно спрыгнули вниз, затаились в глухом закутке у стены какого-то амбара. Монастырское подворье было погружено во мрак, лишь из высившегося на другой его стороне храма через цветные витражи помаргивали отблески свечей и лампад. А еще оттуда с непонятной закономерностью вырывались, корежа своей мощью незримую стихию, отголоски святости. Словно кто-то собрал всю ее с Зарьиной пустыни, запер внутри церкви и не давал хлынуть наружу.
Ангелы небесные! Да что здесь такое творится?! Неужто иерархи ортодоксов вознамерились создать собственные Сияющие Чертоги? Неужели их гордыня столь велика, что они сочли возможным перекроить дарованную этому месту святость по своему усмотрению? Безумие!
Я постучал Марте по плечу и нацелил указательный палец под ноги, призывая оставаться на месте, а Микаэлю указал на храм. Пригибаясь, мы начали пробираться вдоль стены, потом быстрым шагом пересекли двор и укрылись в тени меж двух монументальных контрфорсов. Огляделись и двинулись дальше, но бежать не бежали, опасаясь выдать себя стуком каблуков по каменным плитам, коими был замощен двор.
Меня влек боковой вход в церковь, я должен был заглянуть внутрь и увидеть все собственными глазами. Слишком уж взбаламучена оказалась незримая стихия, эманации святости то пронзали ее мимолетными вспышками, то пропадали, оставляя после себя… Нет, не пустоту — небесный эфир, пусть и странно разреженный, никуда не девался, просто не сохранял той светлой радости, коей неизменно отличаются святые места.
От крайнего контрфорса до бокового входа было не меньше дюжины шагов, и хоть выходить на открытое пространство не хотелось до скрежета зубовного, я решил рискнуть.
— Следи! — негромко шепнул Микаэлю и быстрым шагом двинулся к двери, а там легонько навалился на нее, приоткрыл и заглянул в щель.
В лицо пахнуло тяжелой смесью благовоний и свечного дыма, стали слышны песнопения, но смысл молитвенного гимна ускользал, служба шла на староимперском. И никакого ощущения близости святого места. Обычная церковь с рядами деревянных скамей, полированным мрамором пола, колонн и стен, цветными витражами и золочеными семиконечными звездами. Да еще в полумраке у алтаря замерло с полдюжины коленопреклоненных фигур в сутанах, а в центре их круга возвышался реликварий с мощами святого Рафаэля.
Что это именно тот реликварий, понял сразу, хоть прежде и в глаза его не видел. Просто очень уж благостная исходила аура от украшенного затейливой гравировкой и чеканкой ларца. Светлая сила растекалась от него, подрагивала в такт молитвам и… рассеивалась в пространстве.
Ангелы небесные! Никто не собирал и не запирал в храме святость монастырских земель! Она сгинула неведомо куда, а ритуал как раз и должен был сделать это место прежним. Священники в молитвенном экстазе щедро делились огнем собственной веры, но ни их благих устремлений, ни силы нетленных останков недоставало, чтобы придать эфирному полю те теплоту, светлость и упорядоченность, коими то отличалось раньше.
По спине мурашки побежали от ясного осознания того, что святости Зарьиной пустыни больше не существует, отголоски, которые удалось уловить прежде, испускало содержимое привезенного из Вакенхальде реликвария.
Но как? Как такое могло произойти?! Кому под силу не просто осквернить святое место, но уничтожить его? Чья чудовищная воля сумела превозмочь последствия ритуала воссияния сразу нескольких праведников?
Микаэль потянул меня прочь, я не сдвинулся с места, и тогда бретер лихорадочно зашептал в самое ухо:

Фальшь благочестья, позолоты оскал,
Истину в храме ты напрасно искал,
Там лишь камень и пустые слова,
Святость мертва!

Он сделал паузу и эхом повторил:

Отныне и вовеки мертва…

Я подался назад, позволяя закрыться двери, и сказал:
— Убираемся отсюда!
А больше в ту ночь не вымолвил ни слова. Напился молча.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
РЕНМЕЛЬ

ГЛАВА 1

Ренмель — сердце цивилизованного мира; город святой, разделенный и… несуществующий.
Без малого восемь веков назад на его площадях проповедовал Пророк, и брусчатка узеньких улочек до сих пор помнит его шаги, а Сияющие Чертоги по-прежнему переполняет святость, но на западном берегу Рейга в те судьбоносные времена не было ничего, кроме причалов и сараев для рыбацких лодок, торговых складов и ремесленных мастерских да казарм, над которыми довлела цитадель, позднее названная Ангельской, а еще неизбежных спутников всякого крупного гарнизона — борделей, игорных домов, кабаков. Имелись амфитеатр, купальни и зиккурат — малое подобие огромной пирамиды, возвышавшейся в восточной части города. По итогам войн Веры, когда ортодоксы утвердили свою власть на этой стороне, им не досталось никаких святынь, город отстраивался с чистого листа.
А на том берегу не возводилось вообще ничего нового. Правобережная часть Ренмеля стала владением понтифика, и никто без соизволения отвечавшего за градостроительство кардинала не мог снести даже жалкой развалюхи, пусть та и была выстроена много позже воссияния Пророка. Исторический центр там замер, скованный строгостью норм и правил, прижатый к берегу городками, выросшими на его границах, но так и не ставшими окраинами.
Ренмель ортодоксов развивался и рос, давал приют бессчетному множеству жителей, стекавшихся туда со всей империи и сопредельных стран; Ренмель догматиков мало изменился со времен Пророка. Они бы прекрасно дополнили друг друга, да только разделяла их вовсе не река, сколь бы широка она ни была, а вера. Именно поэтому было два Ренмеля, два разных города. Один кичился славной историей и духовной властью, другой — нынешним могуществом и процветанием, и оба завидовали друг другу и друг друга ненавидели. А Ренмеля единого, пусть даже и разделенного по живому, никогда не существовало. И никогда, по моему скромному убеждению, что бы там ни вещали церковные иерархи и мирские властители с той или иной стороны Рейга, существовать не будет.

Благодаря удачному расположению на пересечении торных путей столица империи безмерно разрослась, свободных земель в ее окрестностях почти не осталось. В последний день пути Староимперский тракт шел вдоль небольших городишек и богатых сел, распаханных полей и дворянских имений, каменоломен, каналов, мельниц и редких лесков, вход в которые простолюдинам был заказан под угрозой усекновения руки.
Поначалу мы и не поняли, что въехали в пригород Ренмеля, просто застройка стала чаще, а людей кругом — больше. На обочинах же, как и прежде, вышагивали куры, в грязи сточных канав и переулков копошились свиньи, а на изредка попадавшихся пустырях паслись коровы. Но понемногу окруженные дощатыми заборами дома сменились двухэтажными особняками, а на смену вишневым и фруктовым садам пришли дворы на задах торговых лавок и мастерских. Всюду к небу поднимались жиденькие струйки дыма, вблизи кожевен и красилен и вовсе было нечем дышать, едкий запах резал глотку и заставлял слезиться глаза. Впрочем, у боен и скотных дворов вонь стояла и того хуже.
В столицу мы прибыли на исходе первого месяца лета, когда везде и всюду шла подготовка к Дню явления силы. Вывешивались гирлянды из белых флажков с золотыми семиконечными звездами, сметался в сточные канавы мусор, красились ставни, заборы и двери, подбеливались стены, а в пивных вовсю разливался летний эль, который в Виттене варили специально к этому светлому празднику.
Атмосфера казалась откровенно приподнятой, чего никак нельзя было сказать о моем настроении. На душе скреблись кошки, и отнюдь не из-за увиденного в монастыре Трех Святых, пусть случившееся там и не укладывалось в ведомые мне рамки мироздания. Смертным не постичь небесные законы, нечего даже ломать на этот счет голову. Беспокоило другое — с того самого момента, как я предъявил подорожную на таможенном пункте, время обратилось песком и неумолимой струйкой потекло из верхней колбы часов в нижнюю. Пространства для маневра больше не оставалось, пришел черед держать ответ и за содеянное, и за то, чего не совершал. И оставалось лишь уповать на доброе расположение канцлера и снисхождение дисциплинарного совета. Так себе надежда, если начистоту.
Ангелы небесные! Не будь ко мне предвзят вице-канцлер вон Бальгон — и это еще слабо сказано! — дело могли бы замять, ну а теперь придется юлить и выкручиваться. Слишком уж паршивый расклад на руках для открытого противостояния. И вылазка в монастырь Трех Святых исправить ситуацию ничем не смогла. До отъезда из Вильмштадта мы доподлинно установили, что архиепископы Ренмеля и Миены прислали своих людей в Зарьину пустынь только на третий день после того, как обитель закрыла ворота для паломников, и значит, никакого касательства к причинам случившегося не имели. А если исключить политические резоны, Вселенской комиссии не было никакого дела до святых мест. Не наша епархия…
— Это императорский дворец, магистр? — спросил вдруг Уве, заметив высившуюся вдалеке громаду мрачной твердыни.
— Нет, цитадель Ангела, — ответил я.
Впрочем, ошибся школяр не так уж и сильно. Прежде крепость на скале в месте впадения в Рейг его протекавшего по городу притока и в самом деле занимали несколько поколений предков светлейшего государя, которые жили там еще в статусе королей Виттена.
— А императорский дворец? — расстроился Уве. — Мы будем проезжать мимо него? И я бы хотел взглянуть на кафедральный собор!
— Непременно взглянешь. А сейчас лучше по сторонам смотри!
Мы двигались в плотном потоке верховых, карет, телег и паланкинов, кто-то беспрестанно выезжал с соседних улочек и вклинивался перед нами, да еще через дорогу то и дело перебегали пешие горожане. Нужно было смотреть в оба, чтобы не растоптать какого-нибудь раззяву и не оказаться выбитым из седла самому.
Дома стали выше и полностью каменными, совсем пропали бревенчатые верхние этажи. Фасады были либо оштукатурены, либо покрыты затейливыми барельефами. Крыши покрывала оранжевая и коричневая черепица, купола церквей и замков то блистали позолотой, то зеленели окислами меди; местами к небу взмывали мрачные каменные шпили, лишенные каких-либо украшений, за исключением резных завитков и горгулий-водостоков.
Мы въехали в монументальную арку и очутились на круглой площади, посреди которой высился конный памятник одному из прославившихся ратными подвигами предков светлейшего государя.
— Где остановимся? — обратился я за советом к маэстро Салазару и высказался на эту тему сам: — Думаю, имеет смысл снять апартаменты в университетском округе.
— Есть идея получше, — немало удивил ответом Микаэль. — Пристроим этих, — он указал на Уве и Марту, — к одному моему другу.
— У тебя есть друзья? — не поверил школяр.
— Не надо меня никуда пристраивать! — возмутилась ведьма. — Куда Филипп, туда и я!
— У меня есть друзья, — с нажимом произнес маэстро Салазар и ухмыльнулся, — даже если они об этом не знают.
Уве фыркнул, но бретер проигнорировал его усмешку, поскреб подбородок и уставился на Марту:
— Что касается тебя… Предпочтешь днями напролет зубрить грамматику и упражняться в чистописании или ассистировать практикующему целителю?
Девчонка открыла рот, закрыла его и посмотрела на меня, затем спросила:
— А мы не можем жить у твоего друга все вместе?
Микаэль покачал головой:
— Боюсь, это будет не слишком удобно.
— Мы остановимся где-нибудь поблизости, — успокоил я ведьму.
Та тяжко вздохнула и кивнула:
— Твоя взяла, усатый.
Маэстро Салазар с довольной ухмылкой расправил усы и сжал коленями бока жеребца, направляя его через площадь.
— Мое мнение никого не интересует? — злобно пробурчал Уве.
— Ты наемный работник, — осадил я школяра и напомнил: — Два талера в месяц, проживание и харчи!
Возражений на этот раз не последовало, и мы вывернули на широкий проспект, именовавшийся Коронным. Верхние этажи домов там повсеместно выдвигались вперед, но не просто нависали над мостовой, а образовывали галереи, по которым могли перемещаться пешеходы, не опасаясь ни лошадей, ни дождя или солнцепека. Подобного рода галереи, где шире, где уже, тянулись по всему центру Ренмеля, и при желании всякий мог пересечь его из одного конца в другой, лишь время от времени выходя под открытое небо.
Движение на столичных улицах было на редкость интенсивным и сумбурным; на большинстве перекрестков надрывали глотки стражники, но даже их вмешательство далеко не всегда помогало избежать свар и столкновений. Тогда в ход шли плетки и палки, этим особенно злоупотребляли кучера карет с дворянскими гербами на дверцах. Доставалось, разумеется, преимущественно простолюдинам; с верховыми эта вздорная публика обычно связываться не рисковала. Нам же и вовсе предпочитали по возможности уступать дорогу, очень уж воинственный вид был у маэстро Салазара, да и мы с Уве внушали простецам почтение своими магическими жезлами. Пистоли, опять же…
Дома на Коронном проспекте были выстроены по одной линии, ни одно здание не выступало вперед и не отодвигалось от проезжей части дальше других, лишь изредка фасады расходились, открывая небольшие площади. Обычно посреди тех стояли церкви, чаще — неказистые и древние, сложенные из грубо обработанных камней. Но бывало, что небольшие часовенки подпирались соседними особняками или даже имели общие с ними стены. Встречались и редкие скверы, и храмы не столь давних годов постройки, облицованные мрамором и гранитом, да еще время от времени меж домов проглядывали набережные каналов, коих в столице было превеликое множество, равно как и перекинутых через них мостов.
Тут и там стояли стелы, посвященные славным победам императорских войск, мрачными громадами высились чумные столбы. Хватало и памятников — святым, ученым, полководцам. Как небезосновательно шутили острословы, мертвых героев в Ренмеле чтили куда больше, нежели живых.
Людей в центре столицы оказалось превеликое множество, то и дело кто-то перебегал через дорогу перед самыми мордами лошадей, но большинство горожан благоразумно под копыта не лезли и шагали по галереям. Среди прохожих было непривычно много монахов и монахинь, тут и там мелькали сутаны священников. А в остальном — совершеннейшее разнообразие: в толпе при желании можно было отыскать одеяния жителей большинства обитаемых уголков цивилизованного мира. Совсем уж роскошные наряды на глаза не попадались, их обладатели предпочитали перемещаться по столице на каретах и в паланкинах. Да и откровенной бедноте в центральных районах делать было нечего, разве что на папертях церквей выпрашивали милостыню нищие.
На одном из шумных перекрестков скакавший первым Микаэль повернул налево, я нагнал его и спросил:
— Хочешь провести наших юных спутников по улице Дворцов?
— Хочу-хочу, — с довольным видом осклабился маэстро Салазар. — Полюбуюсь на выражение лиц этой парочки провинциалов…
Было на редкость шумно — стучали по мостовой копыта лошадей, кричали уличные торговцы, переругивались кучера и возницы телег, да еще начал отбивать четверть часа колокол на ближайшей башне, — но Уве последнее слово все же расслышал и возмутился:
— Ты сам-то кто?!
Микаэль только улыбнулся в усы и поскакал дальше. Вскоре улица, по которой мы ехали, начала плавно изгибаться, и одновременно пропали галереи и проходы между домами, а на смену неровной брусчатке пришли гладкие мраморные плиты — белые, с алыми разводами или наоборот, это как посмотреть. Проезжая часть не стала уже, но впечатление создалось именно такое, поскольку ее стиснули с обеих сторон фасады высоченных дворцов, каждый — в пять-шесть этажей. Стены, карнизы и крыши украшали барельефы, скульптуры и горгульи, лепниной выделялись родовые гербы, едва-едва колыхались на флагштоках вымпелы и знамена, а высоченные створки полностью перекрывавших арки ворот топорщились мощными железными шипами. Попробуешь выбить — мигом бревно измочалят, а то и расщепят.
На улице Дворцов располагались резиденции наиболее влиятельных дворянских семейств, здесь же традиционно останавливались, приезжая в столицу, герцоги Лоранийские и короли Западной Чезии. Помимо слуг в цветастых ливреях и замерших с алебардами у дверей охранников в надраенных до зеркального блеска кирасах и шлемах, хватало тут и частной охраны. Стало немноголюдно; большинство прохожих попросту заворачивали назад, подчас не делая исключений даже для духовных лиц. У остальных выспрашивали цель визита, но мы проехали беспрепятственно — магистр Вселенской комиссии по этике не обязан ни перед кем держать отчет.
С мраморной мостовой пропали конские яблоки и прочий мусор, она блистала, словно была выдраена не далее пяти минут назад. Гомон и крики смолкли, слышался лишь перестук подков. Изредка навстречу попадались богато украшенные кареты, обычно сопровождаемые кавалькадами, но и только. Парадные входы не предназначались ни для слуг, ни для поставщиков провизии.
Уве и Марта ехали с открытыми ртами; выставленное напоказ великолепие их откровенно подавляло, и в себя эта парочка пришла только на Дворцовой площади. Императорский дворец раскинулся на другом ее краю высоченными стенами с мощными башнями и полотнищами черно-золотых цветов правящей династии, внутрь вел перекинутый через ров подвесной мост. За оборонительными сооружениями проглядывали крыши и шпили внутренних строений, и вид их впечатлял ничуть не менее дворцов знати, но обилие открытого пространства наконец-то позволило школяру и ведьме перевести дух.
К истинному зрению они прибегнуть не догадались, и напрасно: резиденция императора была укрыта столь сложным эфирным плетением, что незримая стихия в окрестностях дворца явственно подрагивала, искаженная близостью мощного заклинания, да и сам его силуэт нет-нет да и слегка смазывался, будто приходилось смотреть через искривленное стекло. И даже огромная стая сновавших над площадью скворцов, со стороны казавшаяся единым живым существом, не пересекала границы охранного периметра.
Сил на поддержание столь внушительной защиты уходила целая прорва, но в этом отношении император себя не ограничивал, поскольку, помимо магов-телохранителей из Черной дюжины, в его распоряжении находились и многочисленные колдуны лейб-гвардии.
— Вот это да! — только и протянул Уве, вертя головой по сторонам. Он даже шляпу на затылок сдвинул. — Милость небесная, вот это размах!
Микаэль усмехнулся и направил жеребца к замку — туда, где от его стен отходила широкая и высокая каменная стена, по верху которой тянулась крытая галерея. Для проезда под этим грандиозным сооружением были устроены арки, а само оно связывало резиденцию светлейшего государя с цитаделью Ангела, считавшейся неприступной. Именно там в случае мятежа, народных волнений или вторжения догматиков должно было найти убежище ближайшее окружение императора и он сам.
Нас Микаэль повел в объезд высившейся над округой крепости, но и так удалось во всех подробностях разглядеть опоясывавшие верхушку скалы стены с темными провалами бойниц и центральную башню с позолоченной фигурой ангела на шпиле.
Оставив цитадель справа, мы по широкому каменному мосту перебрались на другой берег впадавшего в Рейг притока, проехали несколько кварталов и переправились через канал. Улицы постепенно сузились, верхние этажи домов и скаты крыш сдвинулись, перекрывая небосвод. Ладно хоть еще галереи никуда не делись и прохожие не шагали в одном потоке с телегами и верховыми. Нормальной брусчатки здесь не было и в помине; и проезжую часть, и тротуары заместили речными голышами, округлыми и неровными.
Походишь по таким — и мигом намозолишь подушечки больших пальцев ног, но местные привыкли. Все лучше, чем по колено в грязи пробираться или с одной прогнившей доски на другую прыгать.
Район Уве не понравился, он завертел головой по сторонам и спросил:
— Куда мы едем?
— Увидишь, — отмахнулся от него Микаэль.
— Может, хоть перекусим? — вздохнул школяр, глянув на харчевню, из которой одуряюще пахло жареной рыбой.
— Там покормят, — отрезал маэстро Салазар.
Мы поехали дальше, и на смену аромату жареной рыбы пришел запах рыбы свежей. Улица вывернула к рынку — рыбному, разумеется. Басовито загудел гомон голосов, растеклась между торговых рядов толпа покупателей, брусчатку усеяла серебристая чешуя, начали попадаться кухарки и домохозяйки, уносившие покупки в выложенных травой корзинах.
В толпу мы не полезли, поскакали по самому краю, но очень скоро оказались вынуждены придержать лошадей, когда впереди случилось небольшое столпотворение. Как оказалось зеваки собрались послушать какого-то вполне приличного вида бюргера, высокую тулью шляпы которого отмечала броская белая лента. Тот взгромоздился на бочонок и орал, размахивая руками:
— Про-о-одался! Узурпатору власти небесной про-о-одался, проклятому догматику! Лжецу, клятвопреступнику и мздоимцу! И сам таким стал! Душа его теперь суть выгребная яма смердящая, нечистотами наполненная! И всякий, кто идет за ним… Всякий, кто исполняет приказы, — ничуть не лучше! Закрыт им отныне вход на небеса обетованные!
Голос у чудака оказался сильным и хорошо поставленным, он легко перекрывал рыночный шум, и люди останавливались, заслышав его, начинали внимать крикам — кто из чистого любопытства, а кто и понимающе кивал. Впрочем, нашлись и несогласные, но пробиться к возвышавшемуся над толпой кликуше им оказалось совсем непросто: того окружало кольцо немолодых крепких мужиков, они и заворачивали возмущенных горожан обратно. Недовольным только и оставалось, что свистеть, улюлюкать да швыряться гнилыми овощами. Тут и там разгорались стычки, но горячие головы мигом остужала рыночная охрана, а вот с группой поддержки крикуна не связывались даже эти угрюмые громилы.
— О ком это, магистр? — спросил меня Уве.
Я не имел ответа на этот вопрос и тронул за плечо Микаэля:
— Давай выбираться отсюда.
Маэстро Салазар кивнул и направил лошадь дальше, заставляя людей расступаться с нашего пути. Выехали понемногу, никто особо даже не возмущался. Да еще с одной из улиц вывернул отряд городской стражи, и возмутитель спокойствия мигом спрыгнул с бочонка; тогда начали расходиться и зеваки.
Микаэль уверенно миновал несколько кварталов, въезды в которые караулили компании подмастерьев, и на смену замощенной речными голышами дороге пришли сначала деревянные мостовые, а затем копыта лошадей и вовсе зачавкали по грязи. Дома стали обшарпанными, с бревенчатыми вторыми и третьими этажами, а публика — не слишком респектабельной, но бретера это нисколько не волновало. Разве что когда за нами увязалась шумная ватага мальчишек, он обернулся и столь грозно клацнул зубами, что те без промедления пустились наутек.
В дорожной грязи тут и там встречались пятна выплеснутых на улицу помоев, валялось содержимое опорожненных из окон ночных горшков. По сточным канавам в сторону реки медленно-медленно текла зловонная бурая жижа, дома нависли над дорогой, воздух сгустился, стал дымным и будто бы липким. На протянутых меж домами веревках висело застиранное и заштопанное постельное белье.
Я взопрел в поддетых под камзол кольчуге и жакете, и не только от жары. Очень уж выразительные взгляды кидали нам вслед местные обитатели, а на смену приглядывавшим за порядком подмастерьям пришли молодчики из уличных банд. Они стояли на перекрестках, озирая свои владения, и непременно попытались бы завладеть нашим имуществом, если б не оружие.
Судя по черным курчавым бородкам, заправляли в округе выходцы с побережья Длинного моря, полагавшиеся в империи главными бузотерами после лаварцев и сарциан, но вооружены мы были до зубов, только это и спасало от посягательств. Даже оскорблений вдогонку не звучало.
— Куда-то мы не туда едем, — проворчал Уве, обеспокоенно озираясь.
Марта ничего не сказала, но по тому, как ее пальцы поглаживали рукоять ножа, становилось ясно, что она всецело разделяет сомнения школяра.
— Специально вас так повел, — ухмыльнулся маэстро Салазар в усы. — Ренмель — великий город, но и здесь есть свои помойки, куда чужакам заходить не следует. Уясните это раз и навсегда!
Уве передернул плечами, но определенное впечатление слова бретера на него все же произвели.
— Да, малыш, — кивнул Микаэль. — Вспомни Нистадд в Регенмаре, здесь зачастую все много хуже.
Тут дома немного расступились, и показалась небольшая церквушка. Перед ней и за выставленными на улицу столиками таверны обнаружились преимущественно смуглые и горбоносые соотечественники маэстро Салазара. Он окинул их внимательным взглядом, но даже не подумал поприветствовать и повернул направо. Мы проехали через два или три уже далеко не столь запущенных квартала и очутились у набережной Рейга. Тогда и стало ясно, что обогнуть трущобы никакой возможности не было, поскольку от самой цитадели Ангела вдоль берега тянулся речной порт с причалами, складами и пакгаузами.
Имелись пристани и здесь; у них покачивались ялики, небольшие рыбацкие баркасы и вытянутые весельные галеры.
— Местные предпочитают до центра добираться по воде, — просветил нас Микаэль. — Меньше риск нарваться на грабителей. Здесь почти у каждого собственная лодка. А нет — тоже не беда, можно незадорого арендовать прямо вместе с гребцами.
Застройка у реки и в самом деле выглядела несказанно основательней и богаче, нежели кварталы, оставшиеся позади. Некоторые особняки стояли прямо на берегу, от них к воде уходили ступени частных причалов, местами и вовсе имелась возможность заплывать на лодках сразу в дом; на случай паводка первые этажи делали нежилыми и очень высокими. А вот у зданий, отделенных от реки набережной, там располагались кафе, лавки и магазины.
— Широкая какая! — не удержалась от удивленного возгласа Марта, пораженная беспредельной гладью, по которой, помимо весельных барж, плыли и парусные суда.
Налетел свежий ветерок, я придержал шляпу и вгляделся в растекшуюся над водой туманную дымку. Несмотря на значительное расстояние, противоположный берег просматривался четко, были видны силуэты зданий, сверкали на солнце многочисленные купола церквей. Сбоку через Рейг протянулась каменная полоса моста. Это невероятное по своим размерам сооружение было выстроено еще во времена прежней империи, и проложили его не напрямик, а через три острова. На двух из них стояли гарнизоны светлейшего государя, а самый дальний находился под контролем догматиков.
— Магистр! — обратился ко мне Уве. — А Сияющие Чертоги отсюда видно?
— Даже не знаю, — покачал я головой и поскакал вслед за Микаэлем.
Очень скоро тот свернул с набережной, но вновь блуждать по окрестным переулкам не пришлось — почти сразу бретер направил своего жеребца в арку, отмеченную вывеской со ступой и пестиком.
— Аптека? — возмутился Уве. — Он привел нас к аптекарю?!
Волновался школяр напрасно: помимо аптечной лавки, во внутреннем дворике обнаружился еще и приемный покой лекаря. Маэстро Салазар заходить туда не стал, а вместо этого сунул в рот два пальца и свистнул столь пронзительно, что зазвенело в ушах, наши кони и вовсе нервно присели и подались назад. Этого бретеру показалось мало, и он во всю глотку крикнул:
— Эстебан! Выходи, пройдоха!
Уве обеспокоенно оглянулся и с тревогой посмотрел на меня, я лишь пожал плечами.
— Эстебан! — вновь рявкнул маэстро Салазар. — Хватит прятаться! Не заставляй меня подниматься!
В одном из окон мелькнуло женское лицо, в другом мне почудился силуэт приземистого старика, а затем на галерею второго этажа вышел смуглый и черноволосый лаварец в просторном белом балахоне — молодой, но уже с сединой в короткой бородке и с глубокими морщинками, разбегавшимися от уголков карих глаз к вискам.
— Скажи, Эстебан, мы с тобой друзья? — обратился к нему бретер с неожиданно прорезавшимся в голосе южным акцентом.
Лекарь кивнул и, как мне показалось, без всякого воодушевления признал:
— Друзья, Микаэль.
— Вот! — обрадовался маэстро Салазар и наставил указательный палец на Уве. — У меня есть друзья! А ты не верил!
Школяр лишь фыркнул и отвернулся, а бретер выпрыгнул из седла, накинул поводья на коновязь и начал подниматься по лестнице к своему вновь обретенному другу. Я тоже оставаться внизу не стал и последовал за подручным, предупредив перед тем Уве и Марту, чтобы за нами не совались и посматривали по сторонам.
Когда Микаэль поднялся на галерею второго этажа, Эстебан невольно попятился от него и отступил за порог.
— Думал, не найду? — спросил бретер, шагнув следом.
— Знал, что найдешь, — быстро ответил лекарь.
— За тобой должок.
Эстебан оказался не робкого десятка, а быть может, просто не видел смысла унижаться, он скрестил руки на груди и хмуро бросил:
— С какой стати? Ты бы меня и слушать не стал! Только на смех поднял!
— Мог бы попытаться, — отрезал маэстро Салазар. — Должен был попытаться! Мы же были друзьями! С друзьями так не поступают!
— Были друзьями? — уточнил лекарь.
— Были, Эстебан. Уже только были, — подтвердил бретер и покрутил ус. — Но долг никуда не делся.
— Чего тебе нужно, Микаэль? — с тяжким вздохом спросил Эстебан и повел рукой. — Как видишь, я не бедствую, но и больших богатств не стяжал. Я лишь скромный лекарь-ритуалист, не маэстро-истинный.
— Так все дело в этом? — оскалился бретер. — Ты поэтому не счел нужным поговорить со мной?
— Долг, Микаэль. Чего ты хочешь?
Маэстро Салазар пару мгновений шумно дышал, грозно раздувая крылья крупного носа, затем убрал ладонь с рукояти шпаги и поскреб заросший колючей черной щетиной подбородок.
— Чего я хочу? — хмыкнул он и перечислил: — Жилье, стол, твое время. Не слишком много времени, до конца лета.
Эстебан уставился на бывшего друга во все глаза:
— О чем ты, Микаэль?
— Возьмешь на пару месяцев ученика, — пояснил бретер. — Натаскаешь, как сможешь. На этом все, будем в расчете.
Лекарь надолго задумался, потом спросил:
— Кого?
Маэстро Салазар поманил его за собой, вышел на галерею и указал вниз:
— Ее.
— Кого ее? — не понял Эстебан.
— Девчонку в мужском платье. Не беспокойся, после оденется, как и подобает сеньорите. Что-то она уже умеет и скальпелем пациента не зарежет, но лучше начинай с азов. Юнец просто поживет с ней, будет учить арифметике. К концу лета они уедут в Кальворт.
— Во что ты меня хочешь впутать, Микаэль? Мне все это не нравится!
— Плевать, что тебе нравится, а что нет! — отрезал маэстро Салазар. — Такова цена, но могу взять и кровью!
Эстебан сначала побледнел, затем покраснел, но, прежде чем бывшие друзья успели наговорить друг другу глупостей и схватиться за оружие, я поднял руку со служебным перстнем.
— Как магистр Вселенской комиссии я присматриваю за этой девицей, — сказал я лекарю. — Никаких неприятностей не будет.
— Хорошо, — сразу сдался Эстебан. — Вы тоже хотите остановиться в моем доме?
— Нет! — рыкнул маэстро Салазар. — Приютишь эту парочку, мы найдем себе жилье сами.
Лекарь кивнул и обратился ко мне:
— Мой знакомый сдает комнаты над таверной «Счастливый штурвал». Это совсем рядом, дом со штурвалом дальше по набережной. Можете остановиться там.
— Благодарю за совет, — кивнул я и начал спускаться по лестнице.
Микаэль двинулся следом, но сразу обернулся и негромко сказал:
— Я убил его. Отрезал Тибальту его набитую дерьмом голову и помочился на труп. Вот так!
Больше он не сказал лекарю ни слова.

Надолго в доме Эстебана, а точнее — его тестя-аптекаря, которому и принадлежал особняк, мы не задержались. Оставили обживаться Уве и Марту, а сами забрали их коней и осла и отправились проверить квартиры над таверной, о которой рассказал лекарь.
— Что у вас за счеты? — спросил я Микаэля, когда мы подъехали к набережной.
— Учились у одного профессора, там и сдружились, — невпопад ответил бретер. — Я ведь тоже учился в университете. Год для получения лицензии, без этого никак не обойтись, ты же знаешь.
— Вопрос был не о том.
Маэстро Салазар повертел шеей, будто ему начал давить воротник сорочки, после пояснил:
— Мы продолжали общаться после окончания обучения. Когда среди соседей начала расходиться ересь скопидомов, Эстебан просто взял и уехал в Ренмель. Ничего мне не сказал.
— Ты бы его не послушал.
— Не послушал, да. Но предупредить меня он должен был в любом случае. Мы были друзьями.
И вот с этим утверждением я спорить не стал.

Таверна занимала первый этаж добротного углового здания, сложенного из серого камня, вместо вывески на фасаде висел штурвал, явно настоящий, снятый с корабля. Я оставил Микаэля приглядывать за лошадьми, а сам зашел в питейное заведение и справился насчет жилья. Зашел удачно — бородач за стойкой, помимо бара, отвечал еще и за квартиры на верхних этажах. Мы быстро столковались о плате за апартаменты и стойла в конюшне, распрягли коней и потащили пожитки в арендованные комнаты.
Вид из окон не слишком просторного жилья открывался на Рейг. Осенью и зимой здесь должно было дуть из всех щелей, вот сейчас налетавший от реки свежий ветерок оказался весьма уместен, поскольку худо-бедно разгонял удушающую жару.
Микаэль кинул вещевой мешок в угол своей комнаты, встал в дверях и навалился плечом на косяк:
— Так понимаю, у нас сегодня дел невпроворот?
Я разложил на кровати сменную одежду, обернулся и кивнул:
— Все верно понимаешь.
Бретер поморщился, отлип от косяка и скрылся в своей комнате.
— Пойду промочу горло, — сообщил он мне, сменив камзол на дублет.
— На вино не налегай! — крикнул я вдогонку, а сам, прежде чем переодеться в парадное платье, сполоснул от дорожной пыли лицо и шею под рукомойником.
Пропахшую потом одежду побросал к двери, кольчугу убрал в саквояж, сверху пристроил пистоли, которые намеревался сдать для обслуживания колесцовых замков оружейнику.
После этого я придирчиво оглядел здоровенный сундук, усиленный железными полосами, положил в него ручную бомбу, по диагонали пристроил чехол с мушкетом, накидал еще какую-то мелочевку и поставил сбоку ящичек с бутылкой рома. Туда же отправил мешочек с перстнями; на пальцах оставил только две печатки: золотую — магистра Вселенской комиссии по этике и серебряную, с червонной накладкой — лиценциата тайных искусств. Затем провернул в замке ржавый ключ и сокрушенно покачал головой — с подобным запором было под силу справиться и ребенку. Пришлось браться за волшебную палочку и накладывать охранные чары. Плетение получилось не слишком сложным, но в левую кисть вгрызлась позабытая за последнее время ломота.
Провозился я в итоге не слишком долго и все же, когда спустился в общий зал, Микаэля там уже не застал. Не стал задерживаться в таверне и сам, только предупредил управляющего, чтобы отнесли в прачечную грязную одежду и вычистили сапоги, и вышел на улицу.
Маэстро Салазар стоял у парапета набережной, попивал вино и с безучастным видом озирал гладь Рейга, над которой с пронзительными криками носились белые чайки.
— Мик! — окликнул я бретера, но тот не обернулся, лишь вскинул руку, давая понять, что услышал меня.
Я подошел посмотреть, что именно так заинтересовало Микаэля, встал рядом и понимающе усмехнулся. Дул легкий ветерок, по воде бежала невысокая волна, раскачивая причалившую к набережной лодку, и полноватый молодой человек, выбираясь из той, едва не свалился в воду. Но комментарий в своей неизменной стихотворной форме маэстро Салазар отпустил совсем по иному поводу:

Чем больше золота, тем мелочней душа,
Браслеты с перстнями — услада буржуа!

Количеству золотого шитья на камзоле и шляпе молодого человека и в самом деле могла бы позавидовать любая модница, хватало на пухлых пальцах и перстней. При этом ни один из них не посверкивал родовым гербом, да и толстую цепь на шее, в отличие от дворянских, не оттягивал фамильный медальон. Как есть — богатенький бюргер, тут Микаэль все подметил верно.
Но при всем при том на ремне молодого человека висели ножны со шпагой, и полная ладонь легла на ее рукоять еще прежде, чем маэстро Салазар проговорил свое двустишие до конца.
— Прикуси язык, а не то его укоротят!
Угроза привела Микаэля в чудеснейшее расположение духа, и он экспромтом выдал очередной стишок:

Эфес в каменьях, позолота на клинке,
Нить жемчуга на шее — быть беде,
Боец серьезный этот вертопрах,
Жаль, правда, бьется только на словах!

Уж не знаю, какая муха укусила бретера, раз он всерьез вознамерился довести дело до поединка, но выбранный им противник оказался то ли не по годам рассудительным, то ли попросту трусоватым. Обнажать оружие или бросать вызов на формальный поединок молодой человек и не подумал, вместо этого сыпанул на доски пристани полпригоршни мелких серебряных монет:
— Ну-ка, обломайте этому наглецу бока!
Четверо лодочников мигом бросили дыбиться и кинулись собирать деньги, а после похватали шесты и устремились к лестнице на набережную, всерьез намереваясь побить оскорбившего их нанимателя наглеца. И, надо сказать, Микаэль подобного поворота никак не ожидал. Палки были длинными, что твои копья, пользоваться ими лодочники точно умели. У них имелись все шансы поколотить бретера, и даже так отступать тот не стал и потянул из ножен шпагу.
Ангелы небесные, ну что за напасть!
Маэстро вполне мог первым открыть счет и деморализовать тем остальных, но любой из возможных исходов схватки меня категорически не устраивал, и я коротко шикнул на подручного:
— Уймись! — а сам потянул из-за ремня волшебную палочку. — Ну-ка, назад!
Желающих связываться с колдуном не нашлось, и лодочники спешно спустились обратно на пристань. А вот красный будто рак молодчик и не подумал отступиться.
— Он оскорбил меня! Задета моя честь! — закричал молодой человек, брызжа слюной.
— Так брось вызов! — посоветовал я. — Нет? Ну и проваливай!
Мой визави оглянулся на лодочников, не дождался от них поддержки, возмущенно засопел и потопал прочь. Его слуга поспешил следом.
— Какое беспримерное падение нравов! — пожаловался маэстро Салазар. — Это просто возмутительно!
— Хватит бросаться на людей! — потребовал я. — Ничем хорошим для тебя это в столице не закончится!
Микаэль только фыркнул, жестом подозвал стоявшего на крыльце таверны мальчишку и велел тому отнести обратно пустую кружку. Мы спустились на пристань, и лодочники насторожились, не зная, чего теперь от нас ждать.
— Кто возьмется довезти до университета? — спросил я, поспешив развеять их опасения.
Мужички переглянулись, и один из них направился к лодке; как видно, в этой компании было заранее обговорено, чья очередь брать клиента. Я ступил в утлое суденышко и кинул звякнувший металлом саквояж под ноги, а сам уселся на банку. Маэстро Салазар тоже задерживаться на пристани не стал и присоединился к нам.
— Извиняйте, сеньоры, — повинился тогда рябой лодочник и оттолкнулся шестом от пристани. — Мы ж не со зла, семьи кормить надо.
— Да все понятно! — отмахнулся я и ухватился за борт лодки, когда ту начало раскачивать на волнах.
Микаэль и вовсе промолчал, и тогда рябой обратился уже конкретно к нему:
— Зря ваша милость юнца задирать стала. Это сын Кристофа-ростовщика, а при том всяка погань вертится, долги вышибает. Могут и вас… того…
— Поживем — увидим, — небрежно обронил бретер, потом усмехнулся. — Благодарю за предупреждение.
Лодочник кивнул, еще раз оттолкнулся от дна шестом и сменил его на весло, поскольку нас почти сразу вынесло на глубину. Дальше плыли молча. По берегу потянулись причалы речного порта, и гребец начал искусно лавировать между весельными баржами, рыбацкими баркасами и торговыми парусниками, ему стало не до разговоров. После пришлось перебарывать течение впадавшего в Рейг притока, который так и норовил отнести лодку подальше от громады цитадели Ангела. Крепость щерилась во все стороны бойницами, ее батареи не только прикрывали порт, но и могли снести всех и каждого с Великого моста, как именовалась переправа через Рейг.
Дальше лодка оставила позади пристань монастыря Поступи Пророка и высоченные каменные стены, за которыми укрылась от мирской суеты обитель, и очутилась у исполинских опор моста, проплыла под ним и свернула в выходивший на Южную набережную канал. Качка сразу пропала, и стихло течение, зато теперь гребцу приходилось демонстрировать чудеса изворотливости, дабы избежать столкновений со встречными лодками. Тут уж он растерял всю свою невозмутимость и принялся сыпать проклятиями и богохульствами, что твой ландскнехт. Но — доплыли.
Прежде чем подняться по каменным ступеням спускавшейся к самой воде лестницы, я сунул лодочнику грош и достал из кошеля серебряную монету помельче:
— Накину грешель, если встретишь нас здесь в восемь вечера.
Рябой запустил руку под круглую шапочку и поскреб затылок.
— Могу подождать вашу милость на пристани под Великим мостом, — предложил он. — Отсюда гоняют.
И точно — даже эта мимолетная заминка привела к тому, что из лодки, плывшей за нами следом, понеслась отборная брань. Гребец в долгу не остался и ответил тем же, но сразу отвлекся и посмотрел на меня:
— Что скажет ваша милость?
— По рукам.
Я кинул лодочнику мелкую монетку и поднялся к стоявшему у парапета набережной Микаэлю. Бретер с тоской глянул на веранду питейного заведения, где было не протолкнуться от юнцов в безвкусно броских одеяниях, и столько почудилось в его взгляде зависти к этой компании, что на миг сделалось не по себе.
— О-хо-хо, — вздохнул маэстро Салазар. — Хорошо школярам на вакациях, всех забот — денег на выпивку сыскать.
— Мик, — обратился я к подручному, — не подведи меня. Не вздумай напиться, прежде чем покончим с делами.
— Со всеми делами разве что на том свете покончим, а на небесах не наливают, знаешь ли!
— Так нам вознесение на небеса и не грозит, — хмыкнул я, снял шляпу и несколько раз обмахнул ею лицо.
У реки зной худо-бедно разгонял свежий ветерок, а в городе не ощущалось ни малейшего дуновения воздуха. Вся надежда была на белые кудлатые облачка, которые к исходу дня вполне могли обернуться грозовыми тучами и пролить на столицу освежающий дождь.
— Ладно, идем!
И мы пошли. Несмотря на уже начавшиеся каникулы, в университетской округе оказалось на удивление людно, и в пивных не было свободных мест, не на всех хватало даже выставленных на улицу столов. Школяры толпились у входов в таверны, пили и закусывали острыми жареными колбасками стоя. Разносчицы обходили их, раздавали с подносов кружки, убирали плату в нагрудные карманы фартуков и спешили за новыми порциями вина и пива, а юнцы точно так же курсировали, только к сточным канавам и обратно.
И еще все понемногу стягивались к площади у главного корпуса университета, откуда доносился перестук барабанов, пронзительный визг дудок и слаженный рев подвыпивших школяров. Мы с Микаэлем переглянулись и, не сговариваясь, свернули на соседнюю улочку, решив обойти это столпотворение стороной.
Не вышло. На следующем перекрестке пришлось пропускать длиннющую процессию разгоряченных молодчиков в бело-сине-зеленых одеяниях цветов столичного университета. Вырядились те почище ландскнехтов: все красовались беретами и шляпами с длинными перьями, пышными рукавами и штанинами с декоративными разрезами, начищенными до блеска кожаными туфлями с загнутыми носами. Тут же вышагивали музыканты с барабанами и длинными дудками, которые заканчивались широкими раструбами. Шум и гвалт стоял такой, что заложило уши.

Бей, души! Жги, круши!

И так — снова и снова. Разгоряченные лица, распахнутые в крике рты, мокрые от пота рубахи. И просто море агрессии и азарта.
Микаэль уставился на меня с немым изумлением, но я лишь махнул рукой. Видят небеса, не имело смысла надрывать глотку, пытаясь переорать толпу. Слова попросту канули бы в творящемся кругом бедламе.
В отличие от подручного, для меня происходящее загадки не составляло. Просто в сопровождении многочисленных болельщиков выдвигалась на игру в мяч команда университетского округа. Забава эта была чрезвычайно популярна в Ренмеле, участвовали в ней решительно все кварталы, цеха и общины, благо особой сложностью правила не отличались. По сути, правил было два: запрещалось использовать любое оружие и доспехи, а для победы требовалось занести набитый рваньем кожаный мяч на базу противника. И не имело никакого значения, получится добиться этого хитроумными передачами-бросками или путем прорыва обороны соперника в кулачной сшибке. Без драк, к слову, не обходился ни один матч, и знакомые профессора-медики утверждали, что по тяжести травм и количеству жертв игра уступала разве что дуэлям.
Команда наконец миновала переулок, мы с Микаэлем вломились в поредевший хвост процессии, перешли через дорогу и двинулись в обход университета к столичной резиденции Вселенской комиссии по этике. На ходу я просветил бретера о правилах игры в мяч, и тот презрительно фыркнул:
— Развлечение черни!
— А вот тут, друг мой, ты не прав. Случалось сходиться в схватке за обладание кубком маркизам и герцогам.
Маэстро Салазар лишь скептически хмыкнул, а я придержал его и сказал:
— Нам сюда.
Бретер удивленно вскинулся, оглядел вывеску в форме щита с перекрещенными на нем шпагой и мушкетом и уточнил:
— Оружейник?
— Именно, — подтвердил я и толкнул дверь.
Звякнувший колокольчик привлек внимание подметавшего пол вихрастого паренька, он выпрямился и спросил:
— Чем могу служить, сеньоры?
Я не обратил ни малейшего внимания на увешанные шпагами, кинжалами и арбалетами стены и болванов в кольчугах, кирасах и шлемах, прошел мимо зарешеченных шкафов с мушкетами и пистолями прямо к прилавку и выставил на него саквояж.
— Мастера позови, — потребовал у парня.
Тот обернулся к сидевшему в темной нише охраннику, и громила с изуродованной ножевым шрамом физиономией поднялся с табурета, повел мощными плечами, хрустнул пальцами.
— Зови, — разрешил он, а сам остался стоять.
Вид Микаэля ему доверия явно не внушил, да и мой, полагаю, тоже.
А вот когда через несколько минут со второго этажа спустился хозяин оружейной лавки, он всплеснул руками и расплылся в широкой улыбке:
— Магистр вон Черен! Безмерно рад вас видеть!
— У вас поразительная память на лица, мастер Корнас, — улыбнулся в ответ и я.
Костлявый старик с клочковатой седой бородой постучал себя указательным пальцем по морщинистому виску.
— Вы мне льстите, магистр! Просто не до конца еще прокисло содержимое этого бурдюка, только и всего! — Он вытер ладони о ветошь, сунул ее в карман кожаного фартука и перешел к делу: — С чем пожаловали?
Я расстегнул саквояж и выудил из него матерчатый сверток с кольчугой, которую в свое время приобрел именно в этой лавке. Мастер развернул ткань, разложил доспех на прилавке, оценивающе оглядел распоротые кольца и покачал головой:
— Ну что за безобразие! Испортили такую замечательную вещь!
— И чуть не испортили меня, — поддакнул я. — Мерзавцы, что и говорить!
Старик покривил уголок рта:
— На вас, молодых, все заживает как на собаках, а такое плетение сам я восстанавливать не возьмусь. Слишком тонкая работа. Придется отсыпать мастеру. Иначе никак, иначе никаких гарантий!
Я не стал спорить, только уточнил:
— И много времени это займет?
Хозяин лавки поднял глаза к потолку, беззвучно пошевелил губами, затем объявил:
— В седмицу-две уложимся. Устроит?
— Еще понадобится новый стеганый жакет, — предупредил я, поскольку старый не только изрядно пропитался кровью, но и поистрепался. — И вот. Возьметесь почистить замки?
Старик взглянул на футляр с колесцовыми пистолями и кивнул:
— Дело знакомое, возьмусь. К утру будут как новенькие.
Меня озвученный срок всецело устроил, и я достал кошель. Не стал справляться о задатке и внес всю сумму сразу, заодно оставил мастеру и саквояж. Когда после скрепившего сделку рукопожатия попрощался с хозяином и вышел за дверь, Микаэль не преминул проворчать:
— Не самое удачное время расставаться с оружием.
— После купания в ручье полагаться на пистоли не такая уж хорошая идея, — резонно возразил я. — И при мне шпага!
Микаэль только вздохнул и давать оценку моим способностям фехтовальщика не стал. Я искоса глянул на него, дошел до небольшой площади, на которую выходил фасад дворца Вселенской комиссии — а иначе этот особняк было и не назвать! — и предупредил:
— За мной не иди, подыщи трактир поблизости и займи стол, чтобы оттуда просматривался парадный ход.
— Ждешь проблем? — уточнил Микаэль.
— Хочу быть к ним готовым. Не вижу смысла проявлять беспечность, знаешь ли.
— Уверен, что тебя выпустят, а не кинут в каменный мешок или не сунут нож в спину? Не лучше мне пойти с тобой?
— Не льсти себе, решат арестовать, ты не поможешь, — усмехнулся я. — И нет, меня не станут убивать в отделении, там слишком много лишних глаз. Если Гепард отдаст такого рода распоряжение или уведомит о моем появлении герхардианцев, то нападут на выходе.
— И мне, получается, много не пить… — с недовольной миной проворчал бретер.
— Именно! — рассмеялся я, похлопал его по плечу и двинулся навстречу неизвестности.
И хорошо, если только ей…
Столичное отделение Вселенской комиссии занимало дворец о пяти этажах, выстроенный огромным квадратом, с просторным внутренним двором и башенками по углам здания. Белый мрамор облицовки вкупе с мраморными статуями львов на фронтоне и по обеим сторонам от парадного входа придавал зданию возвышенный вид, но даже школяры-желторотики знали — человеку со стороны внутри ничего хорошего не светит.
Идти туда нисколько не хотелось, да только по прибытии в город следовало незамедлительно отметиться в канцелярии, и в моем случае всякое промедление могло обернуться неприятностями серьезней некуда. Я передернул плечами и решительно двинулся через площадь. На ходу застегнул на все пуговицы сорочку, дабы не выглядеть в глазах коллег не знающим правил приличия невежде, поднялся по гранитным ступеням крыльца и потянул на себя ручку входных дверей со створками высотой в полтора человеческих роста. После не без душевного волнения шагнул в полумрак коридора, продемонстрировал караульному служебный перстень и знакомой дорогой двинулся докладывать о своем прибытии дежурному клерку.
Тот долго рылся в бумагах, поднял целую тучу пыли и в итоге сообщил, что распоряжения на мой счет отсутствуют, но согласно отметке все необходимые пояснения должен дать его непосредственный руководитель. Заведующий канцелярией оказался на редкость занятым человеком, я сумел попасть к нему на прием только через час, и это еще пришлось ломиться в кабинет чуть ли не силой. Ситуацию разговор нисколько не прояснил; мне было предложено проявить терпение и дать время подчиненным магистра-заведующего следовать установленным процедурам. Письменным приказом канцлера я не располагал, поэтому был вынужден ждать, пока клерки уведомят о появлении опального магистра Филиппа Олеандра вон Черена всех заинтересованных лиц, но до конца рабочего дня обо мне так никто и не вспомнил.
Разумеется, я вполне мог пройтись по знакомым или даже попытаться получить аудиенцию у куратора из числа вице-канцлеров, но решил не мозолить лишний раз глаза коллегам и делать этого не стал. Если уж на то пошло, столь откровенное пренебрежение со стороны руководства отнюдь не ввергло меня в уныние — скорее наоборот, подарило надежду на благоприятное развитие событий.
Вот только и отправляться восвояси несолоно хлебавши я не пожелал и вновь пошел на приступ кабинета заведующего канцелярией. Сухопарый сеньор лет пятидесяти оторвался от заполнения гроссбуха, страдальчески вздохнул и развел руками:
— Ничем не могу помочь, магистр. Пока что насчет вас никаких распоряжений не поступало. Приходите завтра.
— Непременно приду, — пообещал я. — Но хотелось бы получить свидетельство, что я приходил сюда и сегодня.
Заведующий канцелярии скорчил кислую мину и все же соизволил поставить свою закорючку на выложенной перед ним подорожной.
— Благодарю, — улыбнулся я и покинул кабинет, а уже за дверью рассмотрел надпись и беззвучно выругался.
Ангелы небесные! Ну что за крючкотвор?! Не преминул сделать приписку к дате «шесть часов пополудни». Ну вот какие «шесть часов», скажите на милость, а? Полдня здесь впустую убил!
Отделение Вселенской комиссии в итоге я покинул безмерно раздраженным, но вместе с тем с надеждой на лучшее. В конце концов, если сразу не вручили повестку на дисциплинарное разбирательство или тем паче не взяли под белы рученьки и не поволокли на допрос магистры-дознаватели, значит, недавние события в Регенмаре в той или иной мере свою актуальность уже утратили. Иначе бы обо мне точно не забыли.
С крыльца я внимательно оглядел площадь, благо, в отличие от университетской округи, праздная публика обходила ее стороной, разве что в тавернах степенно ужинали почтенные сеньоры да караулили на углу клиентов извозчики и носильщики портшезов. К вечеру белесые облачка заметно потемнели и затянули все небо, где-то вдалеке уже рокотали приглушенные раскаты грома. Прохладней при этом особо не стало, все же напарило за день изрядно, и мостовые только-только начинали остывать.
Не заметив ничего подозрительного, я спустился с крыльца и двинулся к переулку, в котором расстался с Микаэлем. Прошелся, разглядывая вынесенные в галереи столы, заметил бретера и замедлил шаг, но после мимолетной заминки двинулся дальше. Очень уж безразличным взглядом скользнул по мне маэстро Салазар, да еще и не подумал помахать рукой, лишь приложился к оловянной кружке и демонстративно отвернулся.
По спине побежали мурашки, захотелось резко обернуться, но сдержался, только шпагу на боку поправил да голову в плечи втянул, а сам так и продолжил идти по переулку, удаляясь от шума и суеты закусочных. Проход сузился, с другой стороны потянулась стена с закрытыми ставнями оконцами, в галерее сгустились тени. Тут-то из-за колонны и выступил человек. Стальным отблеском высветился обнаженный клинок в его опущенной руке, а за спиной — быстрые шаги!
Вытягивая из ножен шпагу, я оглянулся и увидел, что сзади набегают два бретера, а вслед за ними несется маэстро Салазар. Охотники превратились в жертвы, даже не успев этого осознать. Удар шпагой, тычок дагой — и вот уже на брусчатку валятся два безжизненных тела.
Загородивший мне дорогу бретер зарычал и ринулся в атаку, но учебные поединки с Микаэлем и Блондином не прошли даром, я уверенно парировал первый быстрый выпад и шагнул назад. Отбил следующий удар и вновь не стал ввязываться в схватку с неопределенным исходом, так и продолжил пятиться. Бретер взвинтил темп, по переулку заметался стальной звон.
Клац-клац! Клац-клац!
Удар, блок, шаг назад. Удар, блок, шаг назад. Удар…
Но нет — не удар, а обманный финт! А следом — рубящий мах!
Я не сумел парировать искусную атаку, зато вовремя отступил, и острие разминулось с лицом, а потом из-за моей спины выступил маэстро Салазар и в длинном выпаде проткнул убийцу насквозь. Острие клинка вышло меж лопаток, человек захрипел и упал на колени, чтобы почти сразу завалиться на бок; из его распахнутого рта хлынула кровь. Микаэль без лишних сантиментов уперся подошвой сапога в искаженное агонией лицо и рывком высвободил скрежетнувшую о ребра шпагу.
— Вот так! — хрипло сказал он и сразу встрепенулся, настороженно вслушался во вновь заполонившую переулок тишину.
Та уже не была абсолютной. Пусть сшибка и вышла скоротечной, но шуму мы наделали изрядно, сюда уже кто-то бежал, бренчала амуниция, слышались азартные крики. Такое похвальное рвение могла проявить и городская стража, но мне в столь благоприятное развитие событий почему-то не верилось. Маэстро Салазару — тоже.
— Бежим! — коротко выдохнул он и сорвался с места.
Я со всех ног припустил следом. В обычной ситуации ничего не стоило оторваться от преследователей в лабиринте темных улочек, но на следующем же перекрестке прямо перед нами остановилась запряженная парой гнедых жеребцов карета. Соскочили с запяток крепкие парни со шпагами, половчей перехватил мушкет охранник на козлах, с легким скрипом распахнулась лишенная гербов и эмблем дверца. А после голос с явственным акцентом уроженца того берега Рейга произнес:
— Ну что же вы медлите, де Черен? Мы вас заждались…

ГЛАВА 2

Знакомый голос шибанул картечью недобрых воспоминании, но почтивший нас своим вниманием сеньор не имел обыкновения пачкать кровью собственных рук, а потому, когда прозвучало резкое:
— В карету, живо! — я не стал медлить и сомневаться, а подтолкнул Микаэля к запяткам.
Тот не сдвинулся с места, лишь нервно передернул плечами и спросил:
— Уверен, Филипп?
— Вверим жизни в руки высшего провидения!
Микаэль понимающе хмыкнул, спрятал клинок в ножны и взобрался на запятки, пара охранников присоединилась там к нему, а я заскочил в карету и прикрыл за собой дверцу. Лошади тронулись с места, и застучали по брусчатке подковы, но рессоры оказались чудо как хороши, нас почти не трясло. Крики преследователей моментально отдалились и смолкли.
Худой, если не сказать ссохшийся от старости старик с морщинистой кожей, сплошь покрытой темными пигментными пятнами, протянул руку, и я поцеловал кардинальский перстень на его костлявом пальце.
— Не ожидал встретить ваше высокопреосвященство по эту сторону Рейга… — сказал я.
Старик растянул губы в бесстрастной улыбке.
— Неисповедимы пути высшего провидения, — ответил кардинал Роган, имея все основания на прозвучавшую в голосе иронию, поскольку именно Канцелярию высшего провидения он и возглавлял.
Я лишь криво улыбнулся. Честно говоря, у меня просто пошла кругом голова. Пусть войны Веры и остались в прошлом, но на этом берегу Рейга догматики до сих пор полагались заблудшими душами и вероотступниками; один из высших иерархов Сияющих Чертогов просто не мог разъезжать здесь в скромной карете без гербов и многочисленной охраны. Да и с охраной тоже не мог!
И еще — наша встреча. Какой прок его высокопреосвященству содействовать моему бегству от убийц? Зачем ему вообще понадобилось встречаться со мной? Чего он хочет?!
Пульс вновь участился, по шее потекли капли пота, перестало хватать воздуха. Паника навалилась удушающей периной, и от кардинала охватившее меня замешательство, разумеется, не укрылось.
— Спокойствие, де Черен, — улыбнулся он. — Не сходи с ума, на этот берег Рейга меня привели дела, а отнюдь не желание повстречаться с тобой и обсудить старые добрые времена.
— И вместе с тем люди вашего высокопреосвященства приложили определенные усилия, дабы организовать нашу встречу, — отметил я, начиная понемногу успокаиваться, промокнул потное лицо носовым платком и сознался: — Скажу как на духу, монсеньор, меня это беспокоит.
— Брось! Какие усилия? Последователи истинной веры есть везде, даже в вашей комиссии, столь самонадеянно именующейся «вселенской». До нас донесли весть о твоем появлении, только и всего.
«Последователями истинной веры» кардинал Роган, несомненно, именовал тайных догматиков, и это заставило меня взглянуть на итоги визита в отделение Вселенской комиссии под несколько иным углом.
— Так вот почему меня промурыжили до самого вечера!
Старик покачал головой:
— Вот уж нет. Вини в том тех, кому понадобилась твоя голова.
Я обдумал это высказывание и кивнул, решив, что оно не лишено смысла. Гепард вполне мог спустить в канцелярию негласное распоряжение сообщить о моем визите лишь ему, и никому другому, а я ждал аудиенции долго, чтобы за это время успели организовать нападение.
— Для тебя есть работа, де Черен, — прервал эти раздумья кардинал, упорно продолжая именовать меня на манер обитателей родных мест.
— Нет! — с ходу отрезал я. — Нет, нет и нет! Ведомство вашего высокопреосвященства оказало услугу мне, я ответил тем же. Никто никому ничего не должен.
И это было действительно так. Мы заключили простую и честную сделку: мне запечатают рассеченное ударом Осиного короля эфирное тело, а я со своей стороны приму участие в охоте на ересиарха Тибальта с непременным условием прикончить его, как только подвернется такая возможность. Кардинал Роган счел, что раскаявшемуся и отрекшемуся от своего противоестественного дара ритуалисту будет проще других подобраться к духовному лидеру еретиков Лавары, и в своих ожиданиях не обманулся. Моя ставка сыграла, и Тибальт не попал в руки палачей Кабинета бдительности, а лишился головы и унес свои тайны в могилу.
Я всерьез подозревал, что Тибальт изначально был креатурой Канцелярии высшего провидения и его направили в Лавару с целью сеять смуту в южных землях империи, но ублюдок свихнулся на почве собственной ереси и вышел из-под контроля, залив те несчастные земли кровью.
Выцветшие глаза кардинала Рогана укололи холодным взглядом, бесцветные губы изогнулись в недоброй улыбке. Впрочем, оспаривать мое высказывание он не стал и признал:
— В расчете.
Вот только покладистость собеседника в заблуждение отнюдь не ввела, и я замер в ожидании неизбежного «но». И оно незамедлительно последовало.
— Увы, в сложившейся ситуации без твоего содействия не обойтись.
— Монсеньор, сам факт нашей беседы чреват для меня отправкой на дыбу! — напомнил я.
— Ты не останешься внакладе, де Черен! — отмахнулся кардинал Роган.
— Я не нуждаюсь в деньгах.
— А как насчет встречи с отцом?
В меня словно таран врезался, до того невозможным оказалось предложение собеседника. Мой отец, епископ Ренард, впутался в церковные интриги, проиграл и оказался заперт в своем родовом имении без права общения с внешним миром. Посещать его дозволялось лишь по личному разрешению понтифика или… главы Канцелярии высшего провидения.
Я не удержался от шумного вздоха и бездумно принял свиток, скользнул взглядом по увесистой свинцовой печати, развернул плотную желтоватую бумагу, вчитался в выведенные каллиграфическим почерком слова. Сразу бросило в жар, на спине выступила испарина.
Кардинал зашел с козырей и, помимо подорожной, вручил мне выправленный по всем правилам пропуск в имение епископа Ренарда.
— Достойная награда за труды, не так ли?
Я постарался придать лицу невозмутимое выражение и сухо произнес:
— Все зависит от ваших запросов, монсеньор.
Кардинал Роган улыбнулся, и этот стариковский оскал не понравился до чрезвычайности. Честно говоря, он меня попросту напугал. «Из пушки по воробьям не стреляют», — говаривали артиллеристы Сизых псов; один из наиболее влиятельных иерархов Сияющих Чертогов точно не станет размениваться на мелочи — заключить с ним сделку все равно что сунуть руку в медвежий капкан.
— Да или нет? — поставил вопрос ребром кардинал Роган. — В силу некоторых обстоятельств тебе будет легче других справиться с поручением, только мы никогда не ставим все на одну лошадь. Не переоценивай собственную значимость.
Пожелание не набивать себе цену прозвучало предельно ясно, но я ничуть не стушевался и помахал свитком.
— Сочтем… это, — выделил интонацией слово, — невозвратным задатком, если возьмусь за работу. Но конкретный ответ смогу дать лишь после того, как услышу от вашего высокопреосвященства, что именно от меня требуется.
Кардинал Роган потер костлявые руки друг о друга, будто замерз, и начал издалека.
— В самое ближайшее время император Фердинанд посетит Сияющие Чертоги, — сказал старик и выжидающе уставился на меня.
— Слухи о чем-то подобном ходят давно.
— О чем-то подобном! — скривился старик. — Чернь горазда на выдумки! Слухам верить нельзя. Фердинанд не готов принять догмат о верховенстве понтифика, речь идет лишь о налаживании союзнических отношений.
— Для этого нет нужды в личном визите императора.
— Архиепископу Ренмельскому будет позволено возложить на голову Фердинанда императорскую корону посреди Сияющих Чертогов, — открыл кардинал один из мотивов светлейшего государя.
Я кивнул. Коронация, пусть и повторная, в Сияющих Чертогах ясно даст понять всем и каждому, что власть императора идет от Вседержителя, а за этим неминуемо последует упразднение института курфюрстов. Отпадет нужда утверждать права кронпринца на престол, власть перейдет ему исключительно по праву рождения. А сейчас пусть решение курфюрстов и полагается пустой формальностью, да только из эдаких юридических тонкостей и складывается фундамент правовой системы империи.
— Не всех порадует усиление императорской власти, — вслух заметил я. — Герцога Лоранийского так и вовсе хватит удар.
— Помимо политических противников, правящей династии не стоит забывать и о фанатиках, — добавил кардинал Роген. — Мне поручено сделать все возможное, лишь бы визит Фердинанда в Сияющие Чертоги прошел в запланированные сроки. Успешное завершение этой миссии чрезвычайно важно для всех ревнителей истинной веры.
— Император в качестве ответной услуги пообещал поддержать очистительный поход против еретиков Арбеса? — предположил я, начав пропускать меж пальцев гладкие янтарные горошины четок.
Его высокопреосвященство мое высказывание проигнорировал и сказал невпопад:
— Я здесь с официальным визитом, но мало что могу сделать… официально.
— Не думаю, что…
— И не надо! — оборвал меня кардинал. — Ты знаешь недостаточно, чтобы думать, и можешь только гадать!
— Так пусть ваше высокопреосвященство меня просветит.
Я добавил в голос елея и переборщил, жуткий старик неодобрительно поморщился, после наставил на меня костлявый указательный перст:
— Не буду опускаться до банальностей о судьбах мира и веры, скажу лишь, что под угрозой стоит само существование Сияющих Чертогов!
— Как церковного института или…
И вновь собеседник не дал мне закончить высказывания.
— Или! — веско бросил он. — Некоторое время назад сразу несколько святых мест на этом берегу Рейга перестали быть таковыми. Поначалу это никого не обеспокоило. — Старик позволил себе неприятную ухмылку — словно череп оскалился. — В конце концов, ортодоксы всегда отличались ошибочными канонизациями. Несколько фальшивых святых — кого этим удивишь? Но две седмицы назад беда приключилась с Зарьиной пустынью, а как доподлинно известно, в свите святого Рафаэля были только истинные маги!
Я ничем не выдал своей осведомленности и разыграл крайнее удивление:
— Но как такое может быть?!
Впрочем, особо лицедействовать и не пришлось, этот вопрос занимал меня все последние дни.
— То никому не ведомо, — скупо ответил кардинал Роган. — Но один наш осведомитель случайно подслушал разговор о грядущей атаке на Сияющие Чертоги. Тем же вечером его зарезали. Логично сложить одно с другим и предположить, что уничтожение святых мест было лишь пробой сил!
— Кто-то хочет погасить святость Сияющих Чертогов?! — Я нервно рассмеялся. — Это невозможно, это выше человеческих сил!
— Осторожней, де Черен! — предостерег меня старик. — Не впадай в ересь мессианства! Ни мы, ни ортодоксы не признали божественной природы Пророка, а всякое созданное одним человеком может быть уничтожено другим!
— Но это Сияющие Чертоги! — прошептал я и во все глаза уставился на собеседника. — Ангелы небесные кружили над ними, когда воссиял Пророк!
— Это главная наша святыня и бесспорное доказательство верности учения Пророка, истинное воплощение веры. Если мы не примем должных мер к ее защите, проявим беспечность и пренебрежение своим прямым долгом, то не сочтут ли нас недостойными владеть подобным сокровищем? — Кардинал легко вывернул ситуацию наизнанку, дав мне возможность взглянуть на проблему с другой стороны, и продолжил: — Пути небесные неисповедимы, разве не может это стать проверкой нашей веры?
Я сглотнул ставшую вязкой слюну и ощутил нервную дрожь, словно обдало холодком инфернального зла. Услышанное просто не укладывалось в голове.
Сияющие Чертоги — святая святых для всех ветвей истинной веры; для догматиков, ортодоксов или мессиан — не важно! И желание вероотступников или адептов запрещенных культов уничтожить место воссияния Пророка было вполне объяснимо, из колеи выбило признание собеседника, что эти выродки имеют некоторые шансы в своих потугах преуспеть.
Немыслимо! Просто немыслимо!
— Не буду лукавить, мы не лишены влияния на этом берегу Рейга. У канцелярии длинные руки и много друзей, — после недолгой паузы перешел кардинал Роган к сути своего поручения. — Но только не среди ученого люда. У нас нет своих людей в Ренмельском университете. Больше нет.
— Так тот осведомитель…
— Работал там педелем.
Я хмыкнул, и старик кивнул:
— Само провидение привело тебя в Рейг, де Черен. Найди этих выродков. Найди и останови их.
— Проще сказать, чем сделать! — досадливо скривился я. — Столичный университет — крупнейшее учебное заведение всего просвещенного мира!
— Но и награда высока, — многозначительно заметил кардинал Роган. — Ты справишься, я верю в тебя.
Я едва удержался от презрительной гримасы. Разрешение на свидание с отцом не стоило кардиналу ни пфеннига!
— Мне понадобятся подробности… — начал было я, но старик выставил перед собой открытую ладонь.
— Всему свое время, де Черен! — объявил кардинал Роган. — Завтра тебя найдет мой человек, задашь все вопросы ему. Где тебя искать?
— Тот район называется Северной набережной, комнаты над таверной «Счастливый штурвал». Буду ждать до девяти утра. У меня и своих дел хватает.
— Главное — не дай себя убить, — попросил старик и протянул руку.
Я поцеловал на прощанье золотой кардинальский перстень, распахнул дверцу и выпрыгнул на мостовую. Маэстро Салазар соскочил с запяток, и карета тут же покатила прочь. Всю нашу беседу кучер не останавливал лошадей, так что теперь я озадаченно завертел головой по сторонам, пытаясь понять, где именно нас высадили.
— Мы около кафедрального собора, если тебя это интересует, — пояснил Микаэль. — Что же касается меня…
— Позже! — отмахнулся я и двинулся по переулку, чтобы пару минут спустя выйти на площадь, посреди которой высилась громада храма и царапала небо шпилем пристроенная к нему колокольня.
Мраморную облицовку стен этого грандиозного сооружения искусные мастера украсили барельефами с каноническими деяниями святых, а фронтон и высоченные бронзовые двери содержали изображения Пророка и его ближайших учеников. Но обычного умиротворения от созерцания этого великолепия я, увы, не испытал. В лучах закатного солнца камень отсвечивал алым и казался облитым кровью, да еще какой-то кликуша в рубище что было сил орал, распугивая круживших над площадью голубей и привлекая внимание зевак.
— Выжечь мерзопакостное гнездо язычников! — вопил он, потрясая над головой кулаками. — Веками мы попустительствовали солнцепоклонникам, уверяя себя, что нас не касаются творимые на далеком юге кровавые обряды! И теперь пожинаем плоды собственной беспечности! Знания идут во благо, лишь когда подпитывают огонь веры, а не гасят его. Теперь же порок дает всходы в душах молодежи и развращает тех, кто ставит учебу выше духовного развития! Множатся секты, льется кровь во славу лживого культа солнца! В дом наш пришла беда!
Было предельно ясно, что монах нищенствующего ордена святого Матиса вдалбливает в умы слушателей мысль о необходимости очистительного похода на Арбес, так что я развернулся и зашагал прочь. На ходу обернулся к Микаэлю и спросил:
— Хочешь знать, что происходит?
— Имею такое желание, — подтвердил бретер.
— Тогда давай найдем местечко потише и возьмем вина. Есть что обсудить.
Против такого предложение маэстро Салазар устоять не смог и махнул рукой:
— Идем!

Когда три четверти часа и кувшин вина спустя мы покинули небольшую таверну и зашагали к Великому мосту, людей на улицах нисколько не убавилось, если не стало больше. Дневная жара наконец спала, и обыватели неспешно прогуливались по бульварам и площадям, обсуждали последние новости, ужинали за выставленными на улицу столиками, набивались в винные кабаки и кофейни. Отовсюду доносилась музыка, в темных переулках мелькали тени и слышался женский смех. Зимой все было не так, зимой к этому времени Ренмель уже забывался беспокойной полудремой, но летние вечера тянулись долго, а в День явления силы многие и вовсе не ложились спать до самого утра.
Маэстро Салазар бдительно поглядывал по сторонам и не убирал ладонь с рукояти шпаги, нас гуляки задевать плечами не рисковали и обходили стороной.
— Одного понять не могу, — сказал Микаэль, когда мы повернули на пустынную набережную канала, уходившего к реке. — Что связывает тебя с Канцелярией высшего провидения? Почему они сочли возможным обратиться к тебе? Пусть даже ты с того берега реки, но ведь там не жалуют ритуалистов!
Подобный вопрос не удивил, и ответил я без неуместных пауз:
— Я образец раскаяния, если ты забыл. Ангельская печать на моей спине тому порука.
Бретер только хмыкнул:
— А помогать ты собрался догматикам, потому что…
— Мой отец епископ Ренард прежде был большим человеком в Сияющих Чертогах, но сейчас в опале. Я не смогу встретиться с ним, кроме как оказав услугу канцелярии.
— Оно того стоит?
Я кивнул:
— Встреча с отцом, деньги, содействие догматиков в решении кое-каких наших проблем. Не переживай, внакладе мы не останемся. А еще кто-то уничтожает святые места. Об этом тоже не стоит забывать. Этих людей надо найти.
Маэстро Салазар только фыркнул:
— Филипп, ты излишне религиозен для просвещенного человека.
— Одно другому не мешает, — усмехнулся я. — Не забывай, что все учащиеся и лекторы теологических факультетов — духовные лица, а церковь содержит едва ли не треть университетов. За счет епископских пребенд живет превеликое множество профессоров.
— Дело не в этом, — отмахнулся Микаэль. — Дело в том, что работать на догматиков опасно для жизни. Доводилось мне лицезреть агентов канцелярии после допроса с пристрастием. В Лаваре кровью и пытками никого было не удивить, но тогда проняло даже меня. — Он на миг умолк, затем продекламировал:

Люди — лишь песчинки в жерновах судьбы,
Заведешь двух хозяев — не сносить головы!

— Мы уже сунулись куда не следует! — резонно возразил я. — Есть предположения, кто пытался меня убить?
Микаэль только головой покачал:
— Примерно за час до твоего возвращения на площадь заявились полдюжины головорезов. Двое остались попивать вино в соседней таверне, остальные перекрыли выходы с площади — по человеку на переулок. Трое на одного — шансов у тебя не было даже с пистолями.
Я выругался и ускорил шаг. Впереди замаячил мост, мы свернули на боковую улочку и спустились к воде. Там обнаружилась пристань с лодками и баркасами, горел костер, от подвешенного над ним котла расходился одуряющий аромат глинтвейна. Рядом на огне жарили рыбу и колбаски, дальше высились какие-то загородки, тянулись приземистые строения складов и даже горбился двухэтажный домишко. И все это — под мостом.
Рябой лодочник сразу приметил нас и помахал рукой, спешно осушил кружку, вернул ее собиравшему за выпивку деньги оборванцу и поспешил к своему утлому суденышку. Мы двинулись следом.

Обратный путь занял куда меньше времени, да иначе и быть не могло — все же плыли по течению, а не против. Правда, ветер усилился и волна хлестко била в борт, но на скорости лодки это никак не сказывалось. Наоборот, гребец только шибче работал веслом, спеша добраться до пристани, прежде чем на город накатит идущий с востока грозовой фронт. И успел. Когда лодка причалила к пристани, на том берегу Рейга уже вовсю полыхали разряды молний, но до нас непогода еще не добралась, мокнуть под дождем не пришлось.
Только перешли через мостовую и направились к таверне, на веранде которой пили и ели окрестные обитатели, из переулка выдвинулась худенькая фигурка. Микаэль дернул меня назад, а сам загородил от возможной опасности, но встревожился напрасно, это оказалась вновь нарядившаяся в мужское платье Марта.
— Ты чего здесь делаешь? — опешил я. — Только не говори, что сбежала!
— Не сбежала, — ответила ведьма и поджала тонкие бледные губы, но все же соизволила пояснить: — Узнала у мастера Эстебана, где вы остановились, и пришла ночевать. Ты ведь не против, Филипп?
Маэстро Салазар рассмеялся, покачал головой и сказал:
— Пойду напьюсь, а то вы своим воркованием спать не дадите!
Он протолкался через кучковавшихся у входа выпивох и скрылся в таверне, а Марта удивленно захлопала глазами.
— Только не говори, что вы сняли одну комнату на двоих! — забеспокоилась она.
— Брось! — усмехнулся я и обнял девчонку за плечи. — Маэстро жалуется, что мы скрипом кровати будим его, даже когда останавливаемся не в соседних комнатах, а просто на одном этаже!
— Да он вливает в себя столько вина, что его и пушкой не поднимешь! — фыркнула ведьма и шагнула было к входу в таверну, но я придержал ее и потянул к черному ходу, благо в апартаменты можно было подняться напрямую по задней лестнице. Приводить к себе столь сомнительного гостя на глазах завсегдатаев и обслуги мне по понятным причинам не хотелось.
На задворках таверны пахло застарелой мочой; выданный управляющим ключ с трудом открыл заржавелый замок, а рассохшиеся ступени немилосердно скрипели. Настолько немилосердно, что это обстоятельство неминуемо свело бы на нет любую попытку незаметно подкрасться к дверям наших апартаментов.
В комнате я первым делом запалил светильник, а Марта встала у окна, начала одну за другой расстегивать пуговицы и сказала:
— Красиво.
Я подошел и понял, что она имеет в виду наползавшие с того берега черные грозовые тучи и срывавшиеся с них всполохи молний.
— Есть хочешь?
— Нет, меня покормили, — ответила ведьма, а когда я стянул с ее худеньких плеч сорочку, запрокинула голову и уставилась своими льдисто-серыми глазами. — Соскучился по мне?
— Немного, — улыбнулся я и подтолкнул девчонку к широкой кровати. — Но с каждой минутой это чувство усиливается.
— Тебе нельзя верить, Филипп! — рассмеялась Марта, уселась на перину и начала разуваться.
— Никому нельзя верить в наше время, — спокойно заметил я и тоже начал раздеваться. — Ибо сказано: «Верьте не словам их, но делам».
Девчонка вылезла из штанов и одобрительно рассмеялась:
— Тогда иди и покажи, насколько ты соскучился.
За мной дело не стало, а после мы лежали в обнимку и смотрели на вспышки молний за окном, слушали шум дождя, ощущали, как дрожит под порывами резкого ветра верхний этаж таверны.
— Как прошел день? — спросил я и зевнул.
— Лечила чирей, — сообщила Марта и недовольно фыркнула. — Пришлось резать и только потом заживлять. Могла и сразу, но Эстебан сказал, что сначала все надо хорошенько вычистить.
Я подозревал, что за хирургическую операцию лекарь смог содрать с пациента куда больше денег, чем за невнятное исцеление руками, но обеспокоило другое.
— Подожди-подожди! — нахмурился я. — Какое исцеление? У тебя же нет патента!
— Не волнуйся, Эстебан сделал вид, будто лечит сам, а я только ассистирую.
— Да не в этом дело! Ты зачем ему о способностях рассказала?!
Девчонка захлопала ресницами, в льдисто-серых глазах мелькнуло непонимание.
— Но ты ведь… Филипп, ты ведь сам меня к нему привел! Он начал спрашивать, что именно умею, ну и вот…
Ангелы небесные! Ну за что мне все это?!
— Ты должна была практиковаться в медицине! — объявил я. — Травы, примочки, пиявки, порошки. Плюс хирургия. Но не более того!
— Я не подумала! — сказала ведьма и надулась, потом добавила: — Филипп, он же учит меня! Понимаешь? Учит!
Только и оставалось, что махнуть рукой.
— Ладно, чем займешься завтра?
Марта страдальчески поморщилась:
— Буду штудировать медицинские труды и помогать Эстебану с пациентами, да еще Уве наверняка заставит заниматься арифметикой и чистописанием. — Девчонка перевернулась на бок. — Филипп, а так уж мне надо ехать в университет? Я не хочу!
— Желания ведьмы без патента не стоят и выеденного яйца. Желания истинного мага с патентом можно отливать из чистого золота.
— Ну ладно, — вздохнула Марта и размеренно засопела; как видно, уснула.
Я с минуту лежал и глядел в темный потолок, потом моргнул, и сознание мягко и незаметно растворилось в шуме шуршавшего по крыше дождя.
Проснулся на рассвете уже один — Марта умудрилась собраться и выскользнуть из комнаты, меня при этом не потревожив. Я напился из стоявшего на столе кувшина, достал из-под кровати ночной горшок и облегчился, а после, сообразуясь с местными обычаями, выплеснул его содержимое в окно. Холодно не было, но голым расхаживать по комнате не хотелось, поэтому натянул ночную сорочку и уже в ней оттянул в сторону тканый коврик и принялся ползать на карачках, осматривая половицы и в особенности — щели между ними. Доски были на редкость плотно подогнаны друг к другу, в зазоры с трудом просовывалось даже лезвие ножа.
Меня это обстоятельство откровенно порадовало, я отыскал в своих пожитках кусок мела и вычертил на половицах круг — основу схемы святого Варфоломея. Одним лишь этим не удовлетворился, еще накрошил немного известняка в ступку, добавил воды и растер содержимое пестиком до состояния жидкой кашицы. Получившимся составом дополнительно промазал щели между досками, дабы во внешнем контуре схемы уже точно не осталось изъянов, и только после этого принялся выводить магические формулы и символы, признанные запечатать эфирное поле и не допустить никаких выплесков силы вовне.
Это Ренмель, столица просвещенного мира. Здесь проживает превеликое множество колдунов и тех, кто за ними приглядывает, по долгу службы или в силу убеждений — не важно. Если возьмусь упражняться в тайных искусствах, не приняв должных мер предосторожности, колебания незримой стихии точно не останутся незамеченными, и рано или поздно в гости пожалуют коллеги, а то и кто похуже. И едва ли я сумею объяснить, каким образом практикую магию с ангельской печатью на спине. Возникнут вопросы, одно потянет за собой другое, а там и до клетки, которую опускают с моста в воды Рейга, недалеко. Не хотелось бы.
Но и не оттачивать своих навыков в обращении с волшебной палочкой я тоже уже не мог. Это был мой тайный козырь, это было… мое призвание. Пусть я и сумел заставить себя на несколько лет позабыть об управлении эфиром, но магия течет по крови любого колдуна, никому не под силу отказаться от нее навсегда. Это как вино и даже хуже. Только прикоснись и пропал.
Я колдун, пусть ущербный, но все же колдун. И всегда буду им оставаться. Всегда!
С волшебной палочкой в руке я шагнул в центр круга святого Варфоломея и на какое-то время неподвижно замер, размеренно дыша и неспешно погружая сознание в транс. Потом толкнулся волей в эфирное поле, оценил его сопротивление и окончательно убедился, что схема построена должным образом. Тогда начал прокачивать через тело силу, ощутил неприятную ломоту в кончиках пальцев левой руки, но продолжал, пока жжение не распространилось на всю кисть. Тогда покрепче стиснул волшебную палочку, сделал выпад, завил спираль, рубанул и сплел несколько не слишком сложных узлов.
Жезл явственно нагрелся и стал липнуть к пальцам, но болезненные ощущения стихли далеко не сразу, и кожу долго еще жгли укусы призрачных ос; концентрации это мешало просто безмерно. Как бы то ни было, я восстановил в памяти большинство основных связок и начал отрабатывать их, раз за разом возвращаясь в исходное положение и тасуя комбинации плетений и узлов.
Отдаленно это напоминало фехтовальный бой с тенью, и заглянувший в комнату маэстро Салазар какое-то время одобрительно следил налитыми кровью глазами за моими упражнениями, затем хрипло откашлялся и спросил:
— Одного понять не могу, Филипп, — что помешало тебе воспользоваться магией вчера?
Я ничего не ответил и завершил очередную связку, затем медленно шагнул за пределы круга, буквально физически ощутив, как его незримый полог пробежался неприятным давлением по коже и удержал внутри схемы излишки захваченного мной эфира.
Накатило мимолетное головокружение, я кинул волшебную палочку на кровать и вышел в небольшой закуток прихожей, подставил ладони под рукомойник и умылся; тогда окончательно стихла ломота в левой руке. Микаэль продолжал ждать ответа, пришлось с деланой беспечностью усмехнуться:
— Пускать в ход боевую магию рядом с отделением Вселенской комиссии — затея не из лучших. Меня бы нашли, Мик. Выследили и нашли. Ты же знаешь, как это происходит.
— Ха! — усмехнулся маэстро Салазар. — А если станет известно, что ты сохранил свои способности, шашням с догматиками придет конец. Они не жалуют ритуалистов, так?
— Так, — нехотя признал я, хоть на самом деле разрыв отношений с Канцелярией высшего провидения стал бы наименьшей из моих бед.
— Для тебя это так важно? — спросил Микаэль и вдруг прищелкнул пальцами, осененный неожиданной догадкой. — Постой. Филипп! Ты ведь уже тогда, в Лаваре, работал на догматиков! Тебе поручили убрать Тибальта!
Я жестко глянул на подручного и спросил:
— Голову ересиарха ты получил, так надо ли ворошить прошлое?
Маэстро Салазар выставил перед собой раскрытые ладони.
— Забудь, Филипп, — попросил он и вдруг ухмыльнулся. — Так понимаю, если припечет, тебя приютят на том берегу?
— И тебя тоже, — пообещал я.
Микаэль кивнул и отлип от дверного косяка.
— Пойду промочу горло, — предупредил он.
— Подожди!
Я отсыпал нужное количество трав и попросил, чтобы их заварили на кухне, а когда маэстро Салазар скрылся на лестничной клетке и заскрипел ступенями, вернулся в комнату и начал без лишней спешки одеваться. Торопиться было решительно некуда.

Человек от кардинала Рогана пришел без четверти семь, колокол соседней церкви как раз отбил один раз. Невысокий круглолицый сеньор средних лет и неопределенного рода деятельности не стал топтаться у входа и подавать мне условных знаков, а с невозмутимым видом прошествовал через весь зал и уселся напротив, слегка потеснив при этом маэстро Салазара, потом развернулся и во всю глотку гаркнул:
— Жареную рыбу и пиво! — После сообщил мне: — Здесь хорошо готовят только рыбу, остальное и свиньи жрать не станут.
Свободных столов в таверне уже не было, поэтому подсесть к нам мог кто угодно, и мы с Микаэлем вежливо покивали, тем более что готовили здесь и в самом деле далеко не лучшим образом. Но гость наши сомнения на его счет тут же развеял, передвинув через стол небольшой кожаный мешочек, предусмотрительно накрытый пухлой ладонью.
— Монсеньор поручил снабдить вас средствами для ведения следствия, — сообщил незнакомец, и тогда я дал кошелю упасть со стола в подставленную руку. Мягко звякнули монеты; судя по весу, внутри было отнюдь не серебро.
— Мне нужны не только деньги, — напомнил я.
— Спрашивайте, магистр, я посвящен во все детали этого дела.
Маэстро Салазар негромко откашлялся, и мы замолчали. Дородная подавальщица переставила с подноса на стол заказ нашего гостя, и, надо сказать, жареная рыба выглядела и в самом деле просто замечательно.
Впрочем, на еду я отвлекаться не стал, отпил травяного настоя и задал, пожалуй, едва ли не самый важный вопрос:
— К чему эта самодеятельность? Почему не поставить в известность о своих подозрениях Вселенскую комиссию? Мои коллеги справятся с поисками злоумышленников из числа ученого люда много быстрее. Это их хлеб.
Круглолицый сеньор только вздохнул.
— Безвременно оставивший этот мир педель в первую очередь был осведомителем Вселенской комиссии, — сообщил посланец кардинала. — С нами мастер Юберт общался лишь от случая к случаю ради дополнительного приработка. Обстоятельства его смерти заставляют предположить, что перед убийством покойный успел рассказать о своих подозрениях кому-то из ваших коллег.
— Полагаете, они замешаны в этом деле?
— Не имею обыкновения гадать на кофейной гуще, — холодно ответил агент Канцелярии высшего провидения. — Не важно, зарезал мастера Юберта случайный грабитель или это лишь инсценировка, в любом случае Вселенская комиссия уже поставлена в известность о планах злоумышленника. Мы лишь усложним свое положение, прилюдно вскрыв карты.
Маэстро Салазар взболтал в кружке остатки вина и спросил:
— Где и как убили этого педеля?
— Зарезали на одной из улочек в паре кварталов от особняка Вселенской комиссии.
Я переглянулся с Микаэлем и задал следующий вопрос:
— Что именно он рассказал перед смертью?
— Ничего конкретного, — покачал головой посланник кардинала Рогана. — В прошлое воссияние мастер Юберт дежурил на воротах медицинского отделения, стоял в нише из-за плохой погоды. По его словам, мимо проходили два сеньора. Один был в преподавательской мантии, но точно не медик. Второй — помоложе и покрепче, в камзоле и при шпаге, на голове — шляпа. Видел их Юберт только со спины, лиц не разглядел. Он клялся небесами, что разговор велся об уничтожении Сияющих Чертогов. Упоминались солнце, какой-то камень и ритуал, а более ничего конкретного. Ни деталей, ни имен.
— Приметы лектора? — с ходу потребовал я подробностей. — Высокий, низкий, толстый, худой, молодой, старый, седой? Горбился, прихрамывал, что-то держал в руках?
— Он был в парике. Это все, что удалось установить.
— В каком направлении двигались собеседники?
— Шли со стороны главного корпуса. Время было между пятью и шестью пополудни. Накрапывал дождь, но об этом я уже упоминал.
Я кивнул:
— Как понимаю, мастера Юберта насторожило упоминание солнца?
— Именно так. Сейчас все только и говорят, что о солнцепоклонниках. Грех было не воспользоваться такой возможностью выслужиться.
Я закрыл глаза и просидел так какое-то время, обдумывая услышанное, затем вновь хлебнул травяного настоя.
— Чего вы ждете от меня? — спросил после этого.
— Выясните, с кем из ваших коллег общался в день смерти мастер Юберт, — потребовал круглолицый. — Узнайте, взят ли в работу его донос, и если взят, то как продвигается следствие. Мы должны захватить того лектора первыми. Это ясно?
— Яснее некуда, — ухмыльнулся Микаэль и потянулся потереть расчертивший лоб шрам, но сразу поймал себя на этом и опустил руку.
— Второе! — продолжил инструктаж агент Канцелярии высшего провидения. — Если донос был проигнорирован, сообщите, кто и по какой причине принял такое решение. И третье — примите меры к установлению личности лектора.
Я обдумал поручение и спросил:
— У вас есть надежные люди в городе?
— Надежные — это какие, магистр? — прищурился круглолицый. — Что вы вкладываете в это слово?
— Готовые без лишних вопросов пустить кровь.
— Не самое привычное определение надежности.
— И чтобы потом не начали болтать, — добавил я.
Посланник кардинала Рогана понимающе улыбнулся:
— На площади Святой Агнессы есть таверна «Большой зад». Найдете там Серхио Крича, передадите привет от Трехпалого Ганса. У Серхио полдюжины человек, мы рассчитаемся с ним сами. Будет упираться, напомните об этом. Только учтите — это не наш человек, а обычный наемник, пусть и проверенный в деле.
— Сарцианин? — уточнил Микаэль.
— Полукровка, — ответил круглолицый. — Что-то еще, магистр?
— Может возникнуть необходимость переправиться на тот берег, — выставил я следующее условие.
Это требование понимания не нашло, и посланец кардинала Рогана явственно помрачнел.
— Вопрос о бегстве не стоит, — уверил я собеседника, — но вдруг придется вывезти из города нужного человека?
Круглолицый кивнул и застучал ухоженными пальцами по краю столешницы, потом сказал:
— В конце Северной набережной стоит дом с осетрами на фасаде, сошлитесь там на мастера Телле. Хозяин не посвящен ни в какие тайны, просто контрабандист со связями, но человек надежный. Не торгуйтесь с ним, это бесполезно. Платите, сколько скажет.
— Дом с осетрами, мастер Телле, — кивнул я. — Учту. А что скажете о ритуалах, которые проводились в святых местах? Там ведь проводились ритуалы, так?
Круглолицый только руками развел, но меня такой ответ совершенно не устроил.
— У вас везде есть друзья, наверняка таковые имеются и в столичном капитуле. Две седмицы назад несколько каноников срочно отбыли в монастырь Трех Святых. Возможно, целью поездки был обозначен Вильмштадт или Вакенхальде. Не уверен, вернулись они в город или нет, но в любом случае необходимо выяснить, что именно им известно о происшествии в Зарьиной пустыни. Поверьте на слово — чем сложнее ритуал, тем явственней в его схеме проявляется почерк заклинателя. Решающей может оказаться любая мелочь!
— Мы работаем над этим, — неохотно признал посланник кардинала Рогана. — Ваша информированность, магистр, достойна уважения.
— На том и стоим, — усмехнулся я. — Есть предположения, каким образом злоумышленники собираются проникнуть в Сияющие Чертоги? Кого попало туда не пускают, некоторые ждут своей очереди годами.
Круглолицый поколебался немного, но все же счел нужным ответить:
— Фердинанда будет сопровождать многочисленная свита. Дипломатический этикет не позволит досмотреть их должным образом.
Я огладил бородку и покачал головой:
— Чистое самоубийство! Исполнителю не уйти. Гвардия понтифика, телохранители светлейшего государя. А Черная дюжина? Это же сильнейшие маги империи, без них точно не обойдется!
— Когда это фанатиков пугала смерть? — отмахнулся круглолицый посланник кардинала. — Грядущий визит императора в Сияющие Чертоги не только нарушит политическое равновесие, но и затронет вопросы веры. Посетите службу в монастыре Поступи Пророка, послушайте проповедь настоятеля.
Я кивнул:
— Зайду. — И напоследок сказал: — В реестрах Сияющих Чертогов перечислены все мало-мальски значимые святые реликвии. Мне нужно проследить одну из них.
Собеседник тяжко вздохнул:
— Не мое дело, магистр, зачем это вам, но зачем это нам?
— Канцелярии это не будет стоить ни гроша, так почему не оказать дружескую услугу? Я быстрее разделаюсь со своими текущими делами и целиком сосредоточусь на поручении его высокопреосвященства.
Круглолицый на миг задумался, потом разрешил:
— Говорите, магистр!
— Зеленый самоцвет с ноготь мизинца, изумруд или шпинель. В обычной ситуации никак не проявляет себя, но ни одна из попыток поразить его владельца чарами успехом не увенчалась. Возможно, реликвия как-то связана с Майнрихтом и орденом Герхарда-чудотворца.
— Скудное описание, — вздохнул посланник кардинала Рогана. — Мы отправим запрос по дипломатической почте, но пока не могу сказать, когда придет ответ и получится ли что-нибудь узнать вовсе. Это все?
— Как связаться с вами в случае необходимости?
Вопрос собеседника в тупик не поставил, он лишь уточнил:
— Знаете площадь Эриха Великолепного? — а после моего кивка продолжил: — Постойте у его памятника с минуту, затем идите в одну из тамошних таверн. В течение четверти часа к вам кто-нибудь подойдет. Если это буду не я, мой человек спросит, не интересует ли почтенного синьора покупка голубей.
— Хорошо. — Я поднялся из-за стола и поторопил маэстро Салазара, который на протяжении всей беседы с бесстрастным видом попивал вино: — Идем, Мик!
Агент Канцелярии высшего провидения остался доедать остывшую рыбу, а мы с маэстро Салазаром поднялись в апартаменты. Там я первым делом высыпал на кровать содержимое кожаного мешочка. Он оказался набит риергульденами — золотыми монетами, отчеканенными на Императорском монетном дворе.
— Скупердяи, — проворчал Микаэль, получив от меня треть суммы.
После удачной продажи в Ленинцгене жемчуга особого впечатления на него дюжина гульденов не произвел.
— Полезные скупердяи, — усмехнулся я. — И потом, ты же знаешь: дареному коню в зубы не смотрят.
— Кстати о конях, — встрепенулся бретер. — Надо бы продать двух жеребцов и осла. Нет смысла тратиться на их содержание.
— Нет, — согласился я, — но и времени заниматься этим прямо сейчас у нас тоже нет.
Маэстро Салазар шумно выдохнул:
— Не терпится сунуть голову в петлю?
Святые небеса! Словно у меня был выбор! Будто имелась возможность хоть на что-то повлиять! Но нет же — ничего не оставалось, кроме как вновь ехать в отделение Вселенской комиссии и обивать там пороги высокого руководства, уповая на благоприятное развитие событий.
Но для начала, дабы все мои планы не пустил по ветру банальный выпад шпагой, следовало навестить оружейника и забрать из чистки пистоли. Пара тяжелых свинцовых пуль — это не так уж мало для уличной схватки. Это, если разобраться, примерно как пара старших козырей в игре с шулерами: не факт, что помогут выиграть, но и раздеть тебя до нитки при некотором везении уже не дадут.
Везение. Ангелы небесные! Чего мне сейчас не хватало, так это самой малости везения!

ГЛАВА 3

В центр города, как и вчера, отправились на лодке, а там первым делом снова наведались в оружейный магазин. Пара вычищенных пистолей уже дожидалась меня в футляре, а вот касательно кольчуги мастер ничего утешительного сообщить не смог; когда она вернется из починки, было решительно непонятно.
Впрочем, по этому поводу я не слишком-то и расстроился. Все же посещение в такую погоду присутственных мест с поддетыми под камзол стеганым жакетом и кольчугой было сродни умерщвлению плоти фанатичными флагеллантами. А так… просто придется быть чуть более осторожным.
Я немного нервно пробежался пальцами по неровной поверхности заткнутой за ремень волшебной палочки и отправился в отделение Вселенской комиссии по этике. Микаэль шел за мной в некотором отдалении, а на площади и вовсе отстал и свернул на веранду одного из питейных заведений неподалеку. Уж не знаю, насколько оправданна была такая мера предосторожности, но заведенный порядок после вчерашнего нападения мы решили не менять.
На этот раз, наученный горьким опытом, визитом в канцелярию я не ограничился и отправился на прием к вице-канцлеру вон Сидхарну, который курировал деятельность магистров-расследующих, но этот вздорный толстяк ничего даже слушать не стал, только посоветовал не валять дурака, а сразу тащить, как он выразился, «свой тощий зад» к председателю дисциплинарного совета.
— Беги, вон Черен! Беги! — прозвучало напоследок. — У всех, чье мнение имеет здесь мало-мальское значение, одно упоминание твоего имени уже вызывает изжогу! И я не исключение. Беги!
Это «беги» прозвучало на редкость красноречиво, и все же я не воспринял его руководством к действию. Сбежать из Ренмеля не имелось никакой возможности, а бежать на поклон к высокому руководству было попросту несолидно. Посему я поблагодарил вице-канцлера за совет и без всякой спешки отправился на прием к председателю дисциплинарного совета Гуго Раниту. Прозвища Молот этот вечно хмурый отпрыск старейшины кузнечного цеха нисколько не стеснялся, и если и не бравировал им, то никому не давал о нем забыть. Карьеры проштрафившихся магистров он ломал без всяких сомнений и сожалений.
Пока шел в другое крыло особняка, пытался завязывать разговоры с коллегами и в результате пришел к неутешительному для себя выводу, что положение мое не очень хорошо. Когда люди начинают ссыпаться на неотложные дела, даже не выспросив последних новостей, это верный признак черной метки. Будто чумной корабль в гавань вошел, от экипажа которого любому здравомыслящему человеку стоит держаться подальше. Да еще какими-то слишком взвинченными были собеседники. Ощущалась некая подспудная нервозность, чего одним лишь дурным настроением руководства было никак не объяснить.
В приемной председателя дисциплинарного совета пришлось просидеть немногим более часа, но не могу сказать, что мое появление было попросту проигнорировано. Секретарь без промедления занес вице-канцлеру подорожную, а по возвращении принялся раздавать указания клеркам. Один из них вскоре приволок из архива личное дело, что поручили остальным, оставалось только догадываться.
От приемной кабинет вице-канцлера отделял небольшой тамбур с двойной дверью, а само обиталище Молота оказалось неожиданно просторным и светлым, с двумя высоченными арочными проемами окон. Помещение было угловым, с напоминавшим кузнечную топку камином, а каменную кладку стен не закрывали ни деревянные панели, ни портьеры и занавеси. Мебель представляли несколько нарочито солидных шкафов, сколоченных из досок мореного дуба, и пара столов им под стать, составленных друг к другу в виде буквы «Т» или, если угодно, молота.
Позади хозяина кабинета висели герб Вселенской комиссии по этике, портрет светлейшего государя и каноничное изображение Пророка, а Гуго Ранит восседал в кресле просто монументальных размеров. Да он и сам был человеком немаленьким. Ростом с меня, но заметно шире в плечах и куда более плотного сложения. Ладони-лопаты так и вовсе казались привычными скорее к тому самому кузнечному молоту, нежели к перу, но почерк у него при этом был вполне разборчивым и очень ровным; доводилось резолюции читывать. Мрачное и тяжелое лицо целиком и полностью соответствовало массивной фигуре, уголки мясистого рта неизменно кривились вниз, да еще сеньор Ранит коротко стригся, а париков не терпел, и оттого вид имел брутальный и даже угрожающий.
Молот преимущественно, если не сказать — вечно, пребывал в угрюмом расположении духа, и тот факт, что мое появление его откровенно порадовало, не сулил ровным счетом ничего хорошего.
— Магистр вон Черен! — Вице-канцлер растянул уголки рта в пугающей своей неискренностью улыбке и предложил: — Присаживайтесь, дорогой Филипп! Присаживайтесь!
Я попытался занять крайний из приставленных к столу стульев, но хозяин кабинета велел садиться ближе. После он выложил перед собой пухлую папку с бумагами и сообщил:
— Мы совсем вас заждались! Боялись, не приключилось ли по дороге несчастье. Это бы чрезвычайно всех нас опечалило. Просто безмерно.
Всех нас? Ангелы небесные! Тут поневоле начнешь жалеть, что не послушал нытья Микаэля и не ударился в бега!
— Меня задержали обстоятельства непреодолимой силы, — нейтрально заметил я.
— Наслышан-наслышан! — хохотнул Гуго Ранит и похлопал своей здоровенной ладонью по папке с бумагами. — В деталях ознакомлен!
Окончательно сделалось не по себе, но на теплый прием надежды не было изначально, поэтому я взял себя в руки, откинулся на мягкую спинку стула и поправил ножны со шпагой.
— Это многое упрощает, — сказал, чтобы хоть что-то сказать.
— Это упрощает решительно все, — согласился вице-канцлер. — Вот только не для вас, магистр. Вы, такое впечатление, поставили перед собой задачу насолить всем и вся. Более того — преуспели в этом! И теперь все и вся жаждут вашей крови.
— Да неужели? Если…
Гуго Ранит не стал меня слушать, раскрыл папку и выложил из нее лист с красной отметиной затейливой печати.
— Поступило требование о вашей… — он взглянул на письмо, словно желал убедиться, правильно ли запомнил сложное слово, — экстрадиции в великое герцогство Сваами. Основанием служит обвинение в убийстве маркиза Альминца, кузене владетеля тех мест! Каково, а?
— Облыжное обвинение, спешу заметить, — быстро вставил я. — Моя позиция была изложена…
— Ну разумеется, была! — фыркнул вице-канцлер. — И была сочтена достаточно убедительной, только поэтому вас и не заковали в кандалы сразу по прибытии в империю! Но окончательно еще ничего не решено, не обольщайтесь!
У меня неприятно засосало под ложечкой, а хозяин кабинета не преминул подлить масла в огонь.
— Второе! — объявил он и выложил на стол очередное письмо. — Братство святого Луки требует… — замечу — не просит, а именно требует! — дать им возможность допросить вас в связи со смертью в Регенмере двух монахов. Что скажете на это, магистр?
Известие оказалось не слишком приятным, но вполне ожидаемым, так что я лишь пожал плечами:
— Готов ответить на вопросы братства в любое… удобное для меня время.
Гуго Ранит озадаченно прищурился. Он явно ожидал криков о правах научного сословия и напоминаний об иммунитете магистров Вселенской комиссии к преследованию со стороны церкви, а потому сдержанность моей реакции поставила его в тупик.
— Ну что ж, одной заботой меньше, — выдал председатель дисциплинарного совета после явственной заминки и достал из папки следующее письмо. — А вот еще епископ Вим заявляет о вашей причастности к убийству почтенного книготорговца и двух его слуг. Просит поспособствовать вашему возвращению в Кларн для установления всех обстоятельств дела. Боюсь, просьбу курфюрста будет проигнорировать не так-то просто.
Ангелы небесные! Я чуть не застонал от досады и принялся нервно перебирать теплые зерна янтарных четок святого Мартина, но внешне растерянности не выказал и попытался выиграть время не столь уж и необходимым уточнением:
— Его преосвященство удостоили этой чести?
— Удостоили, — подтвердил Гуго Ранит, не спуская с меня изучающего взгляда темных глаз.
Святые небеса! Одно к одному, одно к одному! Понятия не имею, каким именно образом меня связали с налетом на книжную лавку, но с ходу отмести обвинения не было никакой возможности. Только и оставалось, что разыграть недоумение.
— Готов ответить на все вопросы, только пересекать всю империю с востока на запад невесть ради чего… Скажу прямо, мне это не нравится. Поправьте, если ошибаюсь, но не для таких ли случаев существует почта?
Вице-канцлер хищно усмехнулся, будто почуял слабину.
— Не волнуйтесь так, магистр. Возможная поездка в Кларн — наименьшая из ваших проблем.
— Даже так?
И вновь на стол лег очередной листок.
— Вице-канцлер вон Бальгон потребовал отстранить вас от службы и проверить на предмет порочащих связей. И обоснованность этого требования вполне понятна: мало у какого магистра был чернокнижником родной брат…
Я криво улыбнулся:
— Брат-чернокнижник — это скорее преимущество, нежели недостаток. Мало кого подвергают столь тщательным проверкам, как родственников отступников.
Гуго Ранит кивнул, принимая резонность моего высказывания, и вдруг спросил:
— Что же такое случилось в Мархофе, магистр? На удивление таинственная история! Виданное ли дело, чтобы вице-канцлер Вселенской комиссии по собственной инициативе срывался из столицы и без всякой на то необходимости ехал через всю империю, а по возвращении требовал отдать под суд рядового магистра! Более того — этого самого магистра по просьбе некоего епископа сначала отправили в Сваами, а затем все тот же епископ обвинил своего, так скажем, протеже в убийстве! Не просветите меня на этот счет, магистр? Что случилось в Мархофе?
Я всерьез задумался, не поделиться ли подробностями с хозяином кабинета — в конце концов, кому еще поведать о своих подозрениях насчет Гепарда, как не председателю дисциплинарного совета?! — но не решился. Пусть моего собеседника и прозвали Молотом, он отнюдь не был простаком и умел интриговать ничуть не хуже других приближенных канцлера, а я слишком долго отсутствовал в столице и понятия не имел, кто из коллег с кем и против кого дружит. Так что лишь покачал головой:
— Боюсь, сначала мне нужно собраться с мыслями и хорошо все обдумать. Это так неожиданно, как снег на голову…
— Думайте, магистр, — благосклонно улыбнулся Гуго Ранит. — Только не слишком долго. Поймите меня правильно, не хочу давить, просто времени у вас уже нет. Совсем.
Я склонил голову, давая понять собеседнику, что внимательно его слушаю, и хозяин кабинета произнес два слова:
— Верховный трибунал.
— Что, простите? — решил я, будто ослышался.
— Ваше дело затребовал Верховный трибунал, — повторил Гуго и благодушно рассмеялся. — Только не говорите, будто первый раз слышите о таковом!
— Именно так оно и есть.
— О, как я вам завидую, магистр! Блаженный дар неведенья. Вот уж правильно говорят, будто во многих знаниях — многие печали!
— Воистину так, — непроизвольно вырвалось у меня. — Не хочу докучать расспросами и отнимать драгоценное время, но все же какое дело некоему Верховному трибуналу до магистра Вселенской комиссии в моем лице?
Гуго Ранит откинулся на спинку своего монументального кресла, сцепил пальцы и хрустнул костяшками. Во взгляде вице-канцлера чудилась плохо скрываемая усмешка, невесть с чего он напомнил мясника, который прикидывает, как бы половчее разделать тушу уже забитого хряка. Или, как не преминул бы отметить Микаэль, — осла.
Впрочем, просветить меня хозяин кабинета не отказался, что как-то даже особо и не удивило. Молот изначально мог поручить допрос опального магистра своим помощникам, но предпочел побеседовать лично, с глазу на глаз. У него точно был ко мне какой-то интерес; узнать бы еще какой, прежде чем станет слишком поздно…
— Верховный трибунал — это воздаяние нам за грехи наши! — с пафосом объявил вице-канцлер и позволил себе кривую ухмылку. — На самом деле конечно же нет. Институт сей образован высочайшим повелением светлейшего государя для искоренения мерзости солнцепоклонничества и расследования иных преступлений, затрагивающих сами основы существования государства. Возглавили трибунал императорский прокурор, архиепископ Ренмельский и канцлер Вселенской комиссии по этике.
Я шумно выдохнул, оценив и размытость формулировок о полномочиях трибунала, и состав его сопредседателей.
— Все сословия. Трибуналу подсудны все сословия.
Гуго Ранит остро глянул на меня и кивнул.
— Зрите в самую суть, магистр, — сказал он и будто бы даже немного расслабился. — Верховный трибунал уполномочен рассматривать дела духовенства, научного сословия и дворянства. О простецах и говорить нечего. Власть! — Хозяин кабинета стиснул пальцы в кулак. — Это власть над всеми! И она — в руках императора.
— Но почему канцлер пошел на это… — сказал я и умолк, пораженный неожиданной догадкой. — Солнцепоклонники, ну конечно же!
Гуго Ранит скривил уголок рта в ухмылке.
— Увы, магистр, зараза язычества поразила в основном школяров, а мы не смогли вовремя выявить их секты и выжечь скверну каленым железом. Были сотворены ужасные ритуалы, пролилась кровь невинных, а слухи преумножили злодеяния вероотступников и посеяли панику. Светлейший государь протянул канцлеру руку помощи, это было воистину… великодушно. Вот только маркиз цу Рогер, как и все мы, смертен, и нет определенности, кто займет его место в трибунале в будущем.
Слова хозяина кабинета так и сквозили злой иронией, и я постарался обернуть его раздражение в свою пользу.
— Учитывая настроения черни, его светлость просто не мог поступить иначе. Но архиепископ… ему это зачем?
— Кто знает? — пожал плечами Гуго Ранит. — Желает угодить венценосному племяннику или хочет взять под свою руку епархии во всех землях империи, — для нас это не имеет никакого значения. Важно лишь требование канцелярии Верховного трибунала о передаче им запроса о вашей экстрадиции в Сваами. Канцлер поручил разобраться с ним в кратчайшие сроки. Что скажете на этот счет, магистр?
— Это все так неожиданно… — только и выдавил я из себя.
— Слышал, вы следуете проездом через Риер? — спросил вдруг вице-канцлер, и спросил точно неспроста.
Я кивнул.
— О, Риер! — вздохнул хозяин кабинета. — Да будет вам известно, магистр, в Риере нашим коллегам удалось добиться самых решительных успехов в борьбе с язычниками! Полностью уничтожена секта солнцепоклонников! Полностью! Отличившихся магистров немедленно зачислили в штат Верховного трибунала и в срочном порядке отправили в Острих. Поразительный карьерный рост!
Я лишь хмыкнул и никак услышанное комментировать не стал, просто не знал, что сказать. Впрочем, собеседник на мою догадливость не уповал изначально, он дружелюбно и от этого ничуть не менее устрашающе улыбнулся и продолжил:
— Выявление солнцепоклонников теперь прерогатива дознавателей трибунала, и все же успех в Риере изрядно поднял боевой дух наших коллег. Вы в курсе той истории?
— Даже принимал участие в следственных действиях, — не стал скрывать я. — Но не буду умалять заслуг магистра Прантла, он справился бы и без моих советов.
— Очень интересно! — Вице-канцлер открыл один из ящиков стола и вытащил из него стопку листов, не слишком толстую на вид. — Коллеги из трибунала оставили себе все материалы дела, но при этом сочли возможным поделиться копией отчета магистра Прантла. Мне он показался… поверхностным. Все же традиции и стандарты Вселенской комиссии требуют более обстоятельного подхода к делу. Возможно, вы сможете заполнить досадные лакуны?
Гуго Ранит плел кружево словес весьма изящно, будто и не прозывался Молотом, и я не сразу сообразил, чего он хочет, потом кивнул и протянул руку:
— Вы позволите?
Вице-канцлер передал мне стопку листов, а сам дернул за свисавший с потолка шнурок. Когда приоткрылась дверь, он коротко приказал секретарю:
— Чаю! — Но сразу посмотрел на меня. — Быть может, предпочтете вино или кофе, магистр?
— Чай, с вашего позволения, — ответил я и принялся вчитываться в не слишком ровный почерк писаря, которому была поручена подготовка копии отчета.
Некоторые слова получалось разобрать раза с третьего, некоторые угадывались только по общему контексту, хватало и клякс, и невольно возникло подозрение, что столь явная небрежность переписчика отнюдь не случайна. Просто в канцелярии Верховного трибунала таким нехитрым образом дали понять, что, несмотря на локальный успех в Риере, поиск солнцепоклонников находится в их и только в их компетенции.
Вновь появился секретарь, выставил на стол чайничек, вазочку с печеньем и чашку, после обеспечил точно таким же набором хозяина кабинета. На миг почудилось, будто тонкий, едва ли не полупрозрачный фарфор лопнет под нажимом толстых пальцев вице-канцлера, но, разумеется, этого не произошло.
А чай оказался диво как хорош. Очень мягкий и почти лишенный терпкости, с явными нотками чернослива в послевкусии, что было характерно для плантаций южных регионов Медланских гор. Не идеальный выбор, как по мне, но близко к нему.
Впрочем, на чай я не отвлекался, всем моим вниманием завладел отчет. Нет, ничего необычного в нем не оказалось, но вице-канцлер Ранит отнюдь неспроста проявил заинтересованность в том, что в бумагах отсутствовало. И я никак не мог для себя решить, касательно каких моментов стоит просвещать собеседника, а о чем следует умолчать. Излишняя откровенность могла выйти боком, но не стоило забывать и о том, что именно Молот будет председательствовать при рассмотрении моего дела.
Ангелы небесные! Да вице-канцлер может просто удовлетворить ходатайство канцелярии Верховного трибунала и тогда меня либо в кратчайшие сроки вышлют в Сваами, либо запрут в каменный мешок и выбросят ключ! Я знал это наверняка, очень уж красноречивыми оказались лакуны в предоставленной Вселенской комиссии копии отчета.
Обо мне там не упоминалось, но я и не принимал официального участия в расследовании, а посему Морицу Прантлу не было никакого резона делиться славой с помогавшим советами коллегой. Только вот точно так же не фигурировала в бумагах и ложа Скарабея вкупе со своим магистром Фальбертом Бинштайнером, и даже о некоем Полди Харте, школяре, не говорилось ни слова. Просто солнцепоклонники, просто секта, просто учащиеся Риерского университета. Отступники из числа ученого сословия.
Гуго Ранит отставил чашку на блюдечко, с интересом посмотрел на меня:
— Что скажете, магистр?
Я с сомнением огладил бороду, поколебался немного и спросил:
— Могу поинтересоваться судьбой арестованных в Риере школяров?
— Можете, разумеется! Отчего же нет? — улыбнулся вице-канцлер. — Трибунал вынес им заочный приговор, сразу по прибытии в столицу их увезли на площадь Слез и после должных экзекуций, первой из которых было вырывание языков, предали сожжению.
Слова собеседника добавили еще один кирпич в и без того высокую стену моих подозрений; я сделал глоток чая и зажмурился, затем посмотрел в глаза Молота и сказал:
— Не в моем положении выставлять какие-либо условия, но мне бы чрезвычайно не хотелось попасть под юрисдикцию Верховного трибунала.
Вице-канцлер кивнул и заявил в ответ не менее прямо:
— Я отнюдь не горю желанием создавать подобного рода прецедент. Уж поверьте, магистр, в этом отношении я целиком и полностью на вашей стороне. Только понадобятся весомые аргументы, чтобы донести эту точку зрения до его светлости.
Поверить на слово? Председателю дисциплинарного совета? Святые небеса! А ведь придется! Ничего иного мне попросту не оставалось, разве что самому влезть в петлю и оттолкнуть ногами стул. Я поежился, будто перед прыжком в ледяную воду, и спросил:
— Вам доводилось слышать о некоей ложе Скарабея?
Гуго Ранит не стал торопиться с ответом и надолго задумался, будто припоминал некие детали и складывал одни кусочки мозаики с другими.
— Группа молодых аристократов с нарочито эпатажным названием и скандальными закрытыми приемами. Скорее подражание университетским содружествам и землячествам, нежели действительно тайное общество, — произнес он некоторое время спустя. — Но при этом человеку со стороны в ложу не попасть, не помогут никакие деньги. Сам кронпринц вхож туда. Пропуск — родословная или вассальная присяга.
— Фальберт Бинштайнер! — собравшись с духом, произнес я, а затем поведал о столкновении с магистром ложи Скарабея в Рауфмельхайтене и вскрытой в Риере связи между ним и сектой школяров-солнцепоклонников.
Вице-канцлер выслушал мой рассказ молча, не задал ни единого уточняющего вопроса, не вымолвил ни слова. После вылил в чашку остатки чая, отошел к одному из окон и пристально уставился на маячившую над крышами домов громаду Ангельской цитадели.
— У вас проблемы, магистр. Вы слишком много знаете, — сказал он, когда от сгустившейся в кабинете тишины окончательно сделалось не по себе. — Либо трибунал желает сохранить в тайне попавшую в руки следователей зацепку, дабы те без помех докопались до истины, либо почтенные сеньоры из его канцелярии попросту боятся предать огласке столь возмутительную связь с язычниками человека, вхожего в одно общество с кронпринцем. Скандал! Непоправимый скандал! Рыбак и Блондин теперь точно будут молчать, а вот вы трибуналу не подчиняетесь. Вы непредсказуемы и опасны.
Мне осталось только руками развести, поскольку сам пришел ровно к тем же выводам, что и вице-канцлер.
— А что насчет Мархофа? Епископ Вим и Гепард — чем вы так задели их?
Я сглотнул ставшую вязкой слюну и спешно отпил чая, потом повторил уже сказанное ранее:
— Мне нужно время, чтобы все осмыслить. И хорошо бы получить доступ к досье Эгхарта Новица, обвиняемого по тому делу. Некоторые предположения следует высказывать, только имея на руках подтверждение своих слов.
Я сильно рисковал, не спеша раскрывать карты, но было бы в высшей степени самонадеянно полагать Гуго Ранита своим союзником. Оставалось лишь гадать, каким образом он отреагирует на сообщение о некоей предосудительной связи другого вице-канцлера с орденом Герхарда-чудотворца. Как бы не наломал дров и попутно не сломал меня самого.
Хозяин кабинета отвернулся от окна и предупредил:
— Если сумеете решить свои разногласия с братством святого Луки, я со своей стороны приложу все усилия, дабы убедить канцлера не торопиться с принятием решения на ваш счет. И не затягивайте с этим, братья должны отозвать претензии не позднее завтрашнего полудня.
Я склонил голову, благодаря собеседника за столь взвешенное решение.
— Также я истребую из архива досье Новица, — объявил тот. — Просмотрите его завтра.
О Фальберте Бинштайнере и ложе Скарабея вице-канцлер больше не обмолвился ни словом, и такая сдержанность заставила меня теряться в догадках. Но, как бы то ни было, аудиенция точно подошла к концу, и я поспешно поднялся из-за стола.
— Где вы остановились, магистр? — спросил Молот напоследок.
— Северная набережная, комнаты над таверной «Счастливый штурвал».
— Жду вас завтра в полдень! — напутствовал меня Гуго Ранит и небрежно повел рукой с зажатой в пальцах фарфоровой чашечкой. — А покуда свободны.
Я еще раз коротко поклонился и поспешил к выходу.
— И не опаздывайте! — прозвучало в спину.
— Не имею такого обыкновения, — уверил я и покинул кабинет, но так просто меня не отпустили.
В приемной секретарь потребовал сдать подорожную и служебные документы, и хоть звоночек был совсем уж нехороший, я спорить и возмущаться не стал, молча выложил на стол бумаги и отправился восвояси. Мелькнула, правда, мысль навести перед уходом справки касательно куратора убитого педеля, но сейчас требовалось во что бы то ни стало убрать зависший над головой топор; откровенно говоря, было просто не до поручения кардинала Рогана.
Завтра! Займусь этим завтра.

На этот раз я не стал бродить по окрестным улочкам, а прямо с крыльца подозвал маэстро Салазара и велел тому поймать извозчика. Много времени это у него не заняло, и уже минут через пять мы катили по университетской округе, где сегодня наблюдался явный избыток городской стражи, да и педелей попадалось на глаза куда больше обычного.
От Микаэля это обстоятельство также не укрылось, и он задумчиво хмыкнул, но никак комментировать увиденное не стал. Спросил о другом.
— Филипп, ты уверен, что это такая уж хорошая идея — сунуть голову в пасть льву? — поинтересовался он, когда карета остановилась перед приземистым особняком с узкими проемами окон, мощной каменной кладкой и высоченной оградой заднего двора. Единственным украшением фасада служила мраморная плита с известным всем и каждому изображением святого Луки.
— А что мне еще остается? — хмыкнул я, поскольку попросту не мог позволить себе отложить это неприятное дело в долгий ящик.
Расплатился с извозчиком и решительно двинулся через дорогу. Но не к парадному входу, а к дверям лавки. Внутри — мягкое свечение наполненных небесным эфиром оберегов и тепло необычайно стабильной незримой стихии. Благостная атмосфера почти как в храме, только без аромата свечного дыма и ладана. Полагаю, мастерам братства пришлось приложить немало усилий для создания столь умиротворяющего эффекта.
Я небрежным кивком ответил на приветствие стоявшего за прилавком послушника и огляделся, затем прошелся вдоль длинных застекленных витрин с изделиями из зачарованного янтаря. Микаэль остался на улице и не мешал своим сопением за спиной, поэтому я не спешил и внимательно изучил весь ассортимент. Больше всего в продаже оказалось не слишком сильных, если не сказать, почти бесполезных оберегов, но в отличие от лавок в провинциальных городах здесь имелись и амулеты, в которых бесцветными всполохами билась серьезная сила.
Полагаю, при наличии устрашающе большой суммы денег братья могли предложить и святые реликвии — истинные или столь искусные подделки, что уже не имелось никакой разницы между ними и вещами, действительно отмеченными аурой некоего праведника. Но меня такие раритеты не интересовали, ограничился покупкой двух заполненных эфиром бусин для четок святого Мартина.
Отсчитав нужную сумму, я выждал, когда послушник проверит состояние золотых монет, и лишь после этого оповестил его о своем желании встретиться с кем-либо из руководства миссии.
— Передайте, что пришел вон Черен, магистр Вселенской комиссии по этике.
Прозвучали мои слова весомо и солидно, послушнику даже не пришло в голову спрашивать, по какой причине магистр не воспользовался парадным входом; он лишь кивнул и оставил лавку на попечение собрата, а сам скрылся во внутренних помещениях.
Я же, положа руку на сердце, и сам до конца не мог решить, почему захотел сохранить в тайне свое общение с иерархами братства. Наверное, в силу банального нежелания быть пойманным на лжи епископом Вимом. Посещение лавок, подобных этой, было для меня делом насквозь обыденным, оно не говорило решительно ни о чем. Но если станет достоянием общественности визит в миссию братства, то неминуемо возникнет вопрос, не утаил ли я тогда, в Кларне, от его преосвященства расписку в получении формулы изгнания эфирных червей. Мне такого не хотелось.
Послушник отсутствовал долго и по возвращении ничего конкретного сказать не смог, лишь предложил подождать за столом для посетителей.
— Кофе или чаю? — бесстрастно спросил он после этого.
— Чаю, — ответил я и со своим выбором откровенно прогадал.
Не в пример угощению вице-канцлера принесенный в небольшом чайничке напиток скорее напоминал заваренный травяной сбор, еще и явственно отдающий при этом сеном. Я отставил чашку на блюдечко и принялся менять янтарные зерна в четках. Немного покатал в пальцах теплую бусину, казавшуюся слегка оплавленной, и подивился, сколь явное и чистое ощущение святости она в себе несет. Хоть какая-то стабильность…
Ссохшийся от старости монах явился только через пару часов, когда я давно потерял терпение, но все же продолжал сидеть за столом с непроницаемым выражением лица. Ничего иного мне попросту не оставалось. Встать и уйти? Я мог, да только это ни в коей мере не решило бы моих проблем. Вице-канцлер Ранит имел репутацию человека, к чьему обещанию доставить неприятности не следовало относиться легкомысленно. Такой не пожалеет и не простит; если дал срок завтра до полудня, то придется вывернуться наизнанку, но отношения с братством святого Луки к этому времени нормализовать.
И потому я не стал выказывать претензий за долгое ожидание, и когда старик спросил:
— Магистр вон Черен? — молча поднялся на ноги и коротко кивнул.
Монах смерил меня изучающим взглядом с головы до ног и бесстрастно произнес:
— Сейчас в миссии нет никого, кто мог бы выслушать вас, магистр.
— Вот как? — прищурился я. — Вам известна цель моего визита сюда?
Старик ответил утвердительно, но не преминул добавить:
— К величайшему сожалению, я не уполномочен принимать никаких решений по этому вопросу, магистр. Приходите завтра.
— Завтра до одиннадцати, — объявил я, — буду ждать представителя братства в таверне «Счастливый штурвал» на Северной набережной. После для меня пропадет всякий смысл общения на этот счет. В проигрыше останусь не только я, но и братство.
На моего собеседника это заявление особого впечатления не произвело, он лишь сказал:
— Мы непременно примем к сведению ваши слова.
Я молча развернулся и покинул лавку. Микаэль скучал на улице, при моем появлении он перестал подпирать стену и спросил:
— Куда теперь?
— Обедать! — решил я, но сразу передумал. — Нет, постой!
Совсем уж задвигать в дальний ящик просьбу кардинала Рогана не стоило, и возник вопрос, с какого конца за это поручение взяться. Наведаться в университет или заглянуть в монастырь Поступи Пророка, раз уж о нем зашел разговор отдельно?
Кое-какие идеи касательно поисков лектора у меня имелись, но начинать беготню по университетской округе стоило только после отработки более перспективных вариантов, так что я решил отложить эту зацепку на будущее.
— Давай взглянем на монастырь Поступи Пророка, где-нибудь там и перекусим.
Маэстро Салазар завертел головой по сторонам, пытаясь сориентироваться на месте, и я указал ему центральную башню цитадели Ангела, маячившую в дальнем конце улицы над крышами домов:
— Нам туда.
Ловить извозчика мы не стали и двинулись в нужном направлении пешком. Микаэль остро поглядывал по сторонам; едва ли в поисках возможного источника опасности, скорее высматривал, к кому прицепиться самому.
— Даже не думай! — предупредил я, но на мосту через канал бретер все же не утерпел и присвистнул при виде молоденькой горожанки, которую сопровождала парочка крепких парней с медными бляхами подмастерьев цеха чеканщиков.

Стан гибок, идеальна грудь,
Глаза как звезды, ночь когда безлунна.
Я весь снедаем страстью, милый друг,
А ты проходишь мимо равнодушно…

Будто желая компенсировать безыскусность рифм, маэстро Салазар изящно поклонился, едва не подметя сдернутой с головы шляпой мостовую, и послал красотке воздушный поцелуй. Девица смущенно зарделась и потупила взгляд, а набычившиеся мастеровые взялись за дубинки, но пустить их в ход не решились. Присутствуй здесь и сейчас ее кавалер, поединок был бы неизбежен, а так я ухватил бретера под локоть и потянул за собой.
— Задурил девчонке голову, — попенял я подручному. — Теперь будет ждать, что ночью влезешь в ее окно! Расстроится!
— Уж поверь моему опыту, такую найдется кому утешить! — заявил в ответ маэстро Салазар, заметил торговку цветами на другой стороне набережной канала и досадливо прищелкнул пальцами. — Эх, незадача! Я бы такое представление устроил!
— Забудь! — раздраженно рыкнул я, поскольку настроение оставляло желать лучшего и без выходок подручного.
Летнее солнце немилосердно припекало, и улицы опустели; все разумные люди попрятались от жары в винных погребах или пивных. В галереях под нависавшими над тротуарами домами свободных столов почти не осталось, разносчики сбились с ног, снабжая почтенную публику выпивкой и немудреной снедью.
Громада Ангельской цитадели возникла перед нами как-то совершенно неожиданно. Здания в один момент расступились, и мы очутились у зажатой гранитными набережными речушки, на другом берегу которой высилась скала с мрачной крепостью на вершине. В сторону императорского дворца оттуда на уровне верхних этажей тянулась крытая галерея, а едва ли не отвесные склоны обвивал спуск шириной в дюжину шагов.
— Теперь куда? — спросил Микаэль, осматриваясь.
Мы стояли на небольшом взгорке, местами из-за домов даже проглядывали гладь Рейга и мрачные строения городского порта, а над крытыми черепицами крышами торчали строгие серые шпили храма, который размерами лишь немногим уступал кафедральному собору.
— Туда! — указал я именно на них.
Территория монастыря Поступи Пророка длинным треугольником врезалась в городские кварталы, именно поэтому отсюда и не было прямой дороги к Южной набережной. Сначала требовалось ехать через респектабельный торговый район к площади Святого Марка и уже от нее поворачивать на зажатый жилыми домами Староимперский тракт, который тянулся вдоль монастырских стен к Великому мосту.
— И даже горло не промочим? — вздохнул маэстро Салазар.
— Монахи варят отменное пиво, — напомнил я. — Посидим там — посмотрим, чем округа дышит. Нам ведь неспроста посоветовали заглянуть туда, так?
— Неприятно ощущать себя на побегушках у…
Микаэль благоразумно замолчал на полуслове, и я ободряюще хлопнул его по плечу:
— Пиво, друг мой. Пиво! В такую жару нет ничего лучше кружки холодного хмельного напитка.
— Кувшина, — вздохнул бретер. — Запотевшего глиняного кувшина. Или двух.
— Идем!
Все так же галереями мы двинулись вдоль широкого проспекта, в который тут и там, будто притоки в реку, вливались боковые улочки, и еще издали увидели, что на площади Святого Марка прямо перед одноименной церковью высятся цветастые шатры бродячего цирка. По традиции, они были взяты в кольцо фургонов с дощатыми бортами и матерчатыми тентами; между некоторыми из них оставались свободные проходы, но никто туда не заходил. Время для представления было неурочное, разве что приставали к прохожим предсказатели будущего, хироманты и прочие ясновидящие. Да еще сидели в тени какие-то хмурые парни — не иначе, охранники или борцы.
— Нашли место! — раздраженно фыркнул Микаэль и с презрением выдал: — Гастролеры!
— Всякий зарабатывает как может, — вступился я за циркачей. — Как говорили древние: хлеба и зрелищ!
— О, только не надо цитировать язычников! — отмахнулся бретер.
Мы вышли на зажатую фасадами домов площадь, на дальнем краю которой высилась облицованная белым мрамором церковь, и уже двинулись мимо фургонов к повороту на Староимперский тракт, когда сзади вдруг послышалось:
— Сеньор обер-фейерверкер! Филипп!
Я резко обернулся и раскинул руки в непритворном удивлении:
— Ганс! Сеньор фейерверкер! Вот так встреча! Сколько лет, сколько зим!
И точно — нас быстрым шагом нагонял мой сослуживец по роте Сизых псов. Долговязый и все такой же костлявый, с вытянутым и не слишком привлекательным, но при этом отнюдь не отталкивающим лицом. Короткие бриджи едва доходили ему до середины икры и оставляли открытыми желтые и зеленые гольфы, таких же расцветок были широкие вертикальные полосы на рубахе с пышными рукавами, а стачанные из мягкой замши туфли сверкали на солнце надраенными застежками. На груди фейерверкера поблескивал серебряный медальон роты Сизых псов, голову покрывала простая соломенная шляпа.
Мы обнялись и похлопали друг друга по спине, затем Ганс поздоровался и с Микаэлем, которого знал по Лаваре.
— Совсем не изменился, Филипп! — сказал мой бывший заместитель и провел пальцами по своей щеке. — Только шрамов прибавилось.
Расчертившие мою скулу ниточки белых рубцов в обычной ситуации были едва заметны и бросались в глаза только на ярком свету, так что оставалось лишь усмехнуться в ответ:
— Шрамы украшают мужчин!
— Но не их избыток, — улыбнулся Рикель, приметил служебный перстень на моем пальце и присвистнул. — Милость небесная, ты все же добился своего! И как тебе в магистрах-расследующих? Сказать начистоту, всегда считал твоим призванием резать глотки!
В последнюю нашу встречу я еще пребывал в чине магистра-исполняющего, поэтому только руками развел:
— Расту над собой, как видишь! Ты сам какими судьбами в столице?
— Ганс? — послышался вдруг незнакомый голос.
Я оглянулся и увидел невысокого полноватого сеньора с небрежно повязанным на шее платком, который, в отличие от моего бывшего сослуживца, магическим жезлом и артиллерийским стилетом не ограничился и нацепил на оружейный ремень еще и ножны с короткой шпагой.
— Сеньор обер-фейерверкер! — обратился к нему Ганс Рикель. — Позвольте представить вашего предшественника — Филиппа вон Черена!
Нынешний командир орудийной батареи Сизых псов протянул руку и радушно улыбнулся:
— Премного наслышан. В Лаваре и в самом деле пришлось так лихо, как рассказывает Ганс?
— Хуже, — уверенно сказал я, подумал и добавил: — Много хуже.
Обер-фейерверкер посмотрел на заместителя и предупредил:
— Думаю, нет нужды напоминать, что приказ может прийти в любой момент и на сборы будет только несколько часов?
Ганс кивнул:
— Разумеется, сеньор. Не в моих привычках забывать о дисциплине.
Стало любопытно, с кем ведет переговоры о найме полковник Сизых псов; я не удержался и предположил:
— Отбываете в Острих?
Но догадка не подтвердилась, Ганс взглянул на командира батареи и покачал головой:
— Нет, Филипп. Легенбург что-то не поделил с орденом Святой звезды. — Он усмехнулся. — Только не спрашивай, кто из них собирается нас нанять. Сами еще не знаем.
Обер-фейерверкер откланялся и отошел, а Рикель с интересом уставился на меня:
— Какие планы, Филипп?
— А как думаешь? — ухмыльнулся маэстро Салазар. — Вы же тут квартируете где-то рядом, так? Значит, уже успел обойти все окрестные заведения и выбрать лучшее. Только учти, что Филиппу приспичило попить монастырского пива!
Ганс наставил на него указательный палец:
— Мик, твоя проницательность не знает границ. Идемте, сеньоры!
Ни одна из пивных на площади Святого Марка фейерверкера не привлекла, он повел нас к набережной, а примерно на полпути повернул от монастыря в застроенный теснившимися друг к другу домами квартал. Пришлось подниматься на небольшой холм, но забирались туда не зря: в стороне от оживленных улиц обнаружилась уютная таверна, веранда которой нависала над обрывистым склоном. Дальше раскидывалось море черепичных крыш, за ним серебрились воды Рейга, а сбоку высился храм монастыря, но главным достоинством заведения был отнюдь не великолепный вид, а дувший с реки ветер.
От солнцепека посетителей прикрывал оплетенный побегами винограда навес; мы расположились за столом, и Ганс объявил выглянувшему из дома хозяину:
— Монастырского пива! Самого светлого и легкого, какое там только варят!
Маэстро Салазар при этих словах страдальчески поморщился, но вина не потребовал, лишь крикнул:
— И накрой на стол! Я голоден как волк!
Хозяин мелочиться не стал и приволок с ледника сразу три кувшина, а походивший на него как две капли воды паренек выставил перед нами два блюда с копченым и вяленым мясом, сырной нарезкой и набором колбас. Из предложенных горячих блюд мы выбрали чесночный суп, жареные колбаски, запеченные в меду свиные ребра и рульку.
— Угорь и Типун? — спросил Ганс Рикель, наполняя свою кружку.
— Едва ли на небесах, — проворчал я, следуя его примеру.
— И давно?
— Прошлая осень не задалась.
Мы выпили, и холодное, чуть горьковатое пиво освежило, как может прогнать навеянную жарой усталость лишь пиво да легкое фруктовое вино со льдом. Начали разбирать с тарелок копченый сыр, и я спросил:
— А у вас как дела?
Ганс рассмеялся:
— Для ландскнехта пара лет — это как целая жизнь для кмета. Пусть после Лавары нас столь сильно уже не трепали, но во всей батарее с того времени остались только я да Ловик. Вот уж действительно живучий сукин сын! Прошлым летом словил пулю под Клианом, но выкарабкался.
Я наморщил лоб:
— А что там было — под Клианом? Не слышал.
Фейерверкер только рукой махнул:
— Обычная крысиная возня. Один князек вознамерился перекрыть выезд соседям на Староимперский тракт, нас подрядили надавать ему по рукам. И все бы ничего, но оцепление недоглядело, и во фланг батареи вышли егеря. Вот уж действительно было жарко! Хлебнули лиха, почти как тогда под Солено!
Мы еще выпили, а тут принесли жареные колбаски, и стало не до разговоров. Разве что Ганс Рикель поднял кружку и произнес наш старый тост:
— Чтоб Тибальту пусто будет!
— Давно уже пусто, — хмыкнул Микаэль и помрачнел, уставился на крыши домов.
Впрочем, почти сразу хандра оставила бретера, чему в немалой степени поспособствовал опустошенный кувшин. Да и мы с Гансом от маэстро не отставали, благо пиво оказалось очень легким и почти не пьянило. Почти — да…
За столом в итоге засиделись до самого вечера, поэтому набрались если и не до положения риз, то все же изрядно. Когда начали собираться, фейерверкер вознамерился оплатить счет, но я ему этого не позволил и бросил на стол монету в половину талера.
— Вижу, магистры-расследующие неплохо зарабатывают, — отметил Ганс.
Я рассмеялся:
— Дружище, в Фирлане вывели породу собак, которые бегают в колесе и вращают над огнем туши, дабы те равномерно прожаривались со всех сторон. Вот так и я — бегу изо всех сил, жаркое достается кому-то другому. Но иногда случаются и удачные дни…
— Эх, — вздохнул фейерверкер. — Все так, Филипп. Все так. Но знаешь — если дело выгорит, то я вырвусь из этого проклятого круга, выйду в отставку и куплю виноградник на берегу моря…
— Верная цель! — одобрительно кивнул маэстро Салазар. — Подыщешь веселую вдовушку…
— Ха! — подбоченился Ганс Рикель. — Я вполне еще способен и девицу в пот вогнать!
— Седина в бороду, бес в ребро! — с неодобрением высказался Микаэль и выразительно посмотрел на меня. — Поверь, Ганс, от молоденьких девиц одни только сплошные проблемы!
Мы спустились с пригорка к Староимперскому тракту, и фейерверкер Сизых псов спросил:
— Надеюсь, не отвлек вас от серьезных дел?
Маэстро Салазар фыркнул, я покачал головой:
— Нет, Ганс, не отвлек. Мы… Я собирался посетить монастырь Поступи Пророка и прикоснуться к древу, под которым тот некогда сидел.
— Ты просто спас наше время, — без промедления вставил Микаэль и задумчиво покрутил черный ус. — Знаешь, Филипп… Думаю, еще слишком рано ложиться спать. Душа поет и требует праздника! Ты иди, а я немного задержусь.
— Боюсь, не смогу составить тебе компанию, — сразу предупредил бретера Ганс Рикель. — Служба, знаешь ли.
— Предпочитаю напиваться в одиночестве, — честно признался маэстро Салазар. — Филипп, не теряй! Только дверь закрой так, чтобы я смог ее отпереть.
Мы попрощались и разошлись в разные стороны; я направился к реке, намереваясь нанять там лодку и уплыть на Северную набережную, а Микаэль пока еще в компании фейерверкера двинулся обратно к площади Святого Марка.
Серая стена монастыря подходила вплотную к тракту, тротуара с той стороны не было, а на проезжую часть, где катили кареты и сновали верховые, пешеходы выходить не рисковали, поэтому то и дело приходилось проталкиваться через попадавшиеся навстречу компании. Дневная жара спала, и горожане высыпали на улицы, спеша завершить дела до наступления темноты.
Ворота монастыря оставались открытыми, но я прошел мимо, даже не замедлив шаг. И вечерняя служба не скоро начнется, и голова после возлияний тяжелая. Поручением кардинала Рогана займусь уже завтра. Все завтра…
До таверны добрался без приключений, а там в общий зал проходить не стал и сразу поднялся к себе по рассохшейся лестнице черного хода. Заниматься с волшебной палочкой не было никакого желания, поэтому кинул камзол на сундук и завалился на кровать, не забыв достать перед тем из саквояжа пару заряженных пистолей. В распахнутое окно с реки дул свежий ветерок, и очень скоро начали слипаться глаза, из полудремы вырвал скрип ступеней. Кто-то поднимался на верхний этаж.
Я потянулся за оружием, но это пожаловала Марта.
— Запри дверь, — попросил я, уселся на кровати и принялся стягивать сорочку.
Ведьма быстро скинула одежду на пол и первой забралась под легкую льняную простыню, я присоединился к ней, обнял и закрыл глаза, но уснуть не дала возня девчонки.
— Устала — просто сил нет, — зевнула она, устраиваясь поудобней. — Сломанную кисть портовому грузчику сращивала.
— Докеру, — поправил я, но сразу встрепенулся: — Подожди, что ты сделала?
— Кисть срастила. Ему ящиком каким-то раздробило, пришлось осколки в единое целое собирать.
Я шумно выдохнул:
— Предполагалось, что ты подтянешь знания в строении человеческого тела, а не станешь браться за такие сложные случаи. Ты просто не готова!
Марта поджала и без того тонкие губы, но тут же расслабилась и пробежалась тоненькими пальчиками по моей груди.
— У Эстебана есть скелет, представляешь? Я теперь имею представление обо всех костях, поэтому и смогла собрать осколки.
Я тягостно вздохнул. Меня нисколько не волновало, что у лекаря с частной практикой хранится человеческий скелет, разозлило его неуместное желание привлечь к исцелению пациентов Марту. Без патента девчонка не имела права задействовать тайное искусство, а ее бумаги могли пройти обычную проверку, но никак не ввести в заблуждение моих коллег в случае открытия официального следствия. А его непременно откроют, если ведьма ошибется и один из пациентов Эстебана отправится на кладбище. Совсем не факт, что лекарь сможет — или пожелает! — откупится от родственников, дабы те не подавали жалобу.
— Ну что ты хмуришься? — спросила ведьма. — Перестань! Когда ты хмуришься, у тебя сразу шрамы становится видно…
Я против воли улыбнулся, взъерошил серебристо-белые волосы, успевшие со времен Регенмара изрядно отрасти, и шепнул Марте на ухо:
— Спи! Как говорят кметы, утро вечера мудренее…
Но с Эстебаном стоило поговорить. Без этого точно не обойтись, а то как бы вслед за ведьмой не угодить под следствие самому…

ГЛАВА 4

Утром разбудила Марта. Девчонка заворочалась под боком, потянулась и зевнула, потом глянула на подсвеченное встающим солнцем окно, ойкнула и соскочила с кровати.
— Сильно вчера вымоталась? — спросил я, скользнув взглядом по девичьей фигуре — худосочной, но уже далеко не столь костлявой, как прежде.
— Очень, — подтвердила ведьма, спешно одеваясь в мужское платье. — Но это ничего, зато интересно. Ужас сколько всего нового узнала!
Я встал с кровати и обнял Марту сзади, та захихикала и обернулась:
— Перестань, Филипп! Я и так проспала! Постараюсь сегодня пораньше освободиться, хорошо?
Чтобы поцеловать меня, девчонке даже не пришлось привставать на цыпочки, а потом она нахлобучила на голову шляпу с обвисшими полями, обулась и выбежала на лестничную клетку.
Скрип-скрип! — отозвались под ее быстрыми шагами ступени.
Дверь в комнату Микаэля оказалась прикрыта, так что я со спокойной душой вернулся к себе, облегчился в ночной горшок и оттащил к стене коврик. Утро выдалось жарким, да еще солнце светило прямо в окно, на этот раз натягивать рубаху не стал, а как был — голышом подновил круг святого Варфоломея на полу и стал в него с волшебной палочкой в руке.
Для начала какое-то время разогревал запястье и просто крутил жезл в руке, затем стал разминать пальцы, беспрестанно меняя хваты. Дальше пришел черед узлов и связок, и, лишь четверть часа спустя, когда кожа покрылась бисеринками пота, я принялся работать с эфиром. Кисть сразу загорелась укусами призрачных ос, словно плоть пронзили раскаленные иглы, и вновь болезненные ощущения стихли как-то очень уж неторопливо, ломота даже успела доползти до локтя и вгрызться в сустав, а жжение и вовсе добралось до ключицы.
Как и вчера, волшебная палочка показалась не такой уж и липкой, и оставалось лишь гадать, высохла пропитка сама по себе или столь пагубно сказалось на магическом инструменте недавнее купание в ручье. Мелькнула мысль раздобыть корень мандрагоры и вновь пропитать жезл вытяжкой из него, но сразу выкинул эту идею из головы. Было не до того.
Плетения! Я начал работать с небесным эфиром и отрабатывать предельно сложные узоры, тут требовалась полнейшая сосредоточенность, сознание провалилось в транс. Переходы, петли, узлы и узелки, связки — вспыхивали и сияли незримыми нитями силы, я погрузился в плетение чар и не отвлекся от него, даже когда хлопнула дверь и заскрипела лестница.
Микаэль никуда не денется, похмелится и вернется. Ну или внизу меня дождется.
Закончив свои упражнения четверть часа спустя, я бросил волшебную палочку на кровать и зашипел сквозь стиснутые зубы из-за ломоты в левой руке. Кожа горела, будто ее натерли скипидаром, но совладать с неприятными ощущениями оказалось донельзя просто. Не мудрствуя лукаво, я подошел к рукомойнику и подставил плечо под струйку воды. И мало-помалу стало легче.
В идеале стоило бы облиться самому, но вместо водных процедур я оделся, убрал пистоли в саквояж и вышел в коридор, а там заглянул в приоткрытую дверь Микаэля. Прямо за порогом валялась его рубаха, на светлой ткани засохшими цветами выделялись бурые пятна крови.
Я выругался и поспешил вниз, но волновался напрасно: бретер спокойно сидел за столом, смотрел в окно и что-то негромко бормотал себе под нос на родном лаварском.
— Чего это с ним? — настороженно спросил управляющий.
— Молится, — сказал я первое, что пришло в голову.
— А такое впечатление, разговаривает с кем-то. Скажет — и к ответу прислушивается.
— Иногда, — указал я рукой вверх, — люди рассчитывают на ответ.
Так оно и было, только не стоило приплетать к этому небеса, вернее было ткнуть под ноги. Где еще пребывать мертвецам, как не в запределье? А именно с покойниками Микаэль сейчас и общался, мне был прекрасно знаком этот его отрешенный взгляд. Вроде бы ничего необычного — многие продолжают говорить с ушедшими, проблема заключалась в том, что Салазару те действительно отвечали.
Он начал сбиваться и частить, тогда я уселся напротив с кувшином вина и наполнил кружки. Звук льющейся струи мигом вырвал Микаэля из забытья, он сделал несколько судорожных глотков, потом кивнул:
— Благодарю!
Я пить не стал и взмахом руки подал знак накрывать на стол, затем сказал:
— Твоя рубаха в крови. Все в порядке?
Маэстро Салазар прикоснулся к припухшей губе и покачал головой:
— Кровь не моя. Какие-то невежи хотели избавить от кошеля, пришлось преподать им урок хороших манер.
У меня вырвался обреченный вздох, и бретер махнул рукой:
— Не переживай, Филипп! Сюда следы не приведут!
— Ну хоть что-то, — проворчал я, не особо успокоенный словами подручного. — Это действительно было необходимо?
— Они сами ко мне прицепились! — оскорбился маэстро Салазар. — Но если тебя не интересуют сплетни, могу поискать тех невежд и принести свои глубочайшие сожаления…
Я переставил на середину стола блюдо с зеленью и редисом, к себе пододвинул тарелку с омлетом и пшенной кашей.
— Давай, удиви меня! — попросил после этого. — Скажи, что горожан волнует что-то помимо происков солнцепоклонников и грядущего визита императора в Сияющие Чертоги.
Маэстро Салазар скривился так, словно ему плюнули даже не в лицо, а прямо-таки в душу, но тут же самодовольно ухмыльнулся.
— Все дело в мелочах и нюансах, Филипп, — объявил он, хлебнул вина и повторил: — В мелочах и нюансах!
— Излагай! — потребовал я, приступая к завтраку.
— На игре в мяч университетской сборной и команды цеха красильщиков убито пять человек с одной стороны и семь с другой, покалечено и вовсе без счета, — поведал бретер и хитро прищурился.
Я нахмурился, осмысливая загаданную подручным шараду. В том же, что новость содержит двойное дно, сомнений не было — пусть увечьям и даже гибели участников на игре в мяч удивляться не приходилось, на этот раз жертв оказалось слишком много.
— Случилась массовая драка? — предположил я. — Не только между командами, но и с участием зрителей, так?
Маэстро Салазар кивнул, но испытующего взгляда от меня не отвел.
— Простецы уверились, что все школяры — тайные солнцепоклонники? Все как в Риере, да?
— Если не хуже, — подтвердил Микаэль. — Там маркграф мигом порядок навел, а в столице все не так. Люди нервничают, кое-куда представителям ученого сословия лучше уже и не ходить.
Меня это обстоятельство нисколько не порадовало. Сразу вспомнился запрос Верховного трибунала, по спине побежал холодок. Столь остро ощущать собственную уязвимость было на редкость неприятно.
— Что говорят о затее императора? — спросил я, глотком вина смыв противный привкус страха.
— Мнения разделились, — пожал плечами маэстро Салазар. — Кто-то кричит на каждом углу, что пора выжечь гнездо еретиков, не оставив от Арбеса и камня на камне, а значит, союз с Сияющими Чертогами — дело благое. Кто-то поносит светлейшего государя последними словами и называет его предателем веры. Во всех кабаках только об этом и говорят. И частенько эти… диспуты переходят в драки.
— Каково соотношение сил?
Микаэль пожал плечами:
— В столице любят императора, это оплот его власти.
Я позволил себе скептическую ухмылку, и бретер покивал:
— Да-да-да, не все так радужно, тут ты прав. Недовольных собирает вокруг себя настоятель монастыря Поступи Пророка. Поговаривают, будто он пользуется поддержкой герцога Лоранийского, но это не точно. Противоположный лагерь возглавляет архиепископ. Светлейший государь выше этой возни и выдерживает паузу. Его поездка на тот берег — пока что лишь слухи.
— Неужели настоятелю так сложно заткнуть рот?
— Заткнут, если начнет поносить императора напрямую, но он слишком умен, чтобы действовать столь неосмотрительно. А так — вещает о недопустимости союза с догматиками да называет понтифика слугой запределья, какие тут могут быть претензии?
Я кивнул. Монастырь Поступи Пророка считался одним из самых старых на этом берегу реки, ему покровительствовали многие влиятельные аристократы, а поток паломников к святому месту и речная пристань обеспечивали братии немалый доход. Настоятель был слишком крупной фигурой, чтобы бросить его за решетку без весьма и весьма серьезных причин.
Мог он организовать заговор? Мог. Вот только Сияющие Чертоги считались святыней отнюдь не только одними догматиками, ничуть не меньше их почитали и ортодоксы. И никакие политические амбиции, никакая фанатичная ненависть к понтифику не могли подтолкнуть верующего к попытке уничтожить место воссияния Пророка. Уж в этом я нисколько не сомневался.
— О, моль бледная! — неожиданно указал в сторону входной двери маэстро Салазар.
Я глянул туда и озадаченно хмыкнул, поскольку с улицы в общий зал прошел не кто-нибудь, а мастер Волкер, официал братства святого Луки. Вот уж кого не ожидал встретить в столице, так это его.
Все столь же бледный и неприметный, человечек подошел к нашему столу, без приглашения уселся напротив и сказал:
— Слушаю вас, магистр вон Черен.
— Нет, — покачал я головой, — это я слушаю вас, мастер Волкер. Соблаговолите объяснить, чем обусловлено желание братства допросить меня и зачем для этого понадобился официальный запрос.
Официал положил перед собой руки и заглянул мне в глаза:
— А вы не знаете?
— Время, мастер Волкер, — сказал я. — Не тратьте попусту мое время, очень вас прошу.
Представитель братства хмыкнул и выбил пальцами короткую дробь, потом сказал:
— Есть причины считать вас причастным к нападению на усадьбу маркиза Альминца, при котором были убиты наши братья.
— Вам прекрасно известно, мастер, кто и зачем напал на усадьбу и похитил записи святого Луки, — отмахнулся я. — Сеньор де ла Вега переиграл вас, неужели так сложно это признать? Он обменял один лист на четыре, а потом забрал остальные.
— Вы перегибаете палку, магистр! — очень тихо и спокойно укорил меня мастер Волкер, но готов биться об заклад — вся его невозмутимость была насквозь показной. — Ваше присутствие в усадьбе маркиза для нас не секрет! И речь не о кинжале с дарственной надписью!
Я развел руками:
— Мы были там. И что с того?
Официал шумно вздохнул и спросил:
— Где записи святого Луки?
— Спросите вашего друга де ла Вегу!
Тонкие пальцы представителя братства вновь застучали по столешнице, он ненадолго задумался и завел речь уже о другом:
— Помимо записей, братья работали над формулой призыва эфирных червей…
— Формула нашему общему знакомому оказалась не нужна, — немного слукавил я при ответе, — и мне показалось неразумным оставлять ее. Она была нужна мне, я ее забрал. Но на усадьбу маркиза мои люди не нападали, ваших братьев не убивали, записей святого Луки не похищали.
— Мы вас в этом и не обвиняли, — пошел на попятный мастер Волкер.
— Да неужели?
— Поверьте, — вкрадчиво произнес официал, — в противном случае мы предприняли бы в отношении вас куда более решительные… шаги.
Я лишь развел руками, ожидая продолжения.
— Формула эфирных червей пропала, а племянник епископа Вима неожиданно исцелился, — сказал Волкер. — Связующее звено между этими фактами лишь одно — магистр вон Черен. Да вы и сами только что это признали.
— Братство желает получить свое? — улыбнулся я.
— Так или иначе братство свое получит, — уверил меня официал. — Мы заключили договор. И его надо исполнить, хочется того епископу Виму или нет.
Я расстегнул саквояж, порылся в нем и выложил на стол расписку в получении формулы эфирных червей, которую столь любезно составил для меня канцлер университета Святого Иоганна. Мастер Волкер потянулся было к листу, но я покачал головой:
— До сегодняшнего полудня в канцелярию Вселенской комиссии должно поступить письмо о том, что у братства не имеется ко мне никаких претензий.
— Позвольте…
Я развернул лист, мастер Волкер ознакомился с распиской и кивнул:
— Полагаю, просить поверить на слово не имеет смысла?
Попивавший вино Микаэль посмотрел на меня с неподдельным интересом, я проигнорировал его взгляд и в свою очередь спросил:
— Вы уполномочены принимать подобные решения?
Официал кивнул.
— Тогда обменяем одну расписку на другую, — предложил я, достал дорожную чернильницу, перо и лист писчей бумаги. — Но до полудня в канцелярию должно поступить официальное письмо!
Мастер Волкер вновь кивнул и взялся за перо.
Когда он поднялся из-за стола, я не удержался и спросил:
— Вам известно, на кого работает сеньор де ла Вега?
— Нам известна ваша точка зрения на этот счет, магистр, — ответил официал братства святого Луки и ушел.
Микаэль вылил себе в кружку из кувшина остатки вина и будто между прочим заметил:
— Если он не сдержит слова, ты окажешься в большой беде.
Я только плечами пожал:
— Рискну. Такие вот широкие жесты обычно располагают к тебе людей.
— Поживем — увидим, — флегматично заметил маэстро Салазар и поднял над головой опустевший кувшин. — Любезный! Повтори!
— Хватит! — остановил я подручного, закинул на плечо ремень саквояжа и встал из-за стола. — Идем, нам пора.
— Не будешь ждать посланца сам знаешь кого? — удивился бретер. — Еще нет и девяти, а ты говорил об одиннадцати, если мне память не изменяет.
— Микаэль! — вздохнул я. — У меня забот полон рот и помимо того поручения. Я не собираюсь просиживать здесь штаны в ожидании запрошенных сведений. Это контрпродуктивно и попросту неумно.
Маэстро Салазар заглянул в кружку, вздохнул и спросил:
— А как же посидеть на берегу реки в ожидании трупа врага?
— Откуда в реке взяться трупу, если только сам его туда не скинешь?
— Верно, — хмыкнул Микаэль, отмахнулся от уже спешившего к нашему столу разносчика и потопал вслед за мной.
На этот раз оставить Микаэля в ближайшей таверне я не рискнул и велел дожидаться меня в кордегардии. В слишком уж бесшабашном настроении пребывал бретер — запросто мог напиться и ввязаться в дуэль, а лишиться единственного подручного совершенно не хотелось. Впрочем, беспокоиться стоило совсем о другом…
В угловую башню, которую занимала канцелярия дисциплинарного совета и кабинеты его сотрудников, я начал подниматься по боковой лестнице, там меня и перехватили. На площадке четвертого этажа вдруг возник незнакомый магистр; он загородил проход, демонстративно заткнув большие пальцы за оружейный ремень. Быстрый взгляд назад позволил убедиться, что поджидают меня и внизу, но только я положил ладонь на рукоять шпаги, и на лестнице возникло новое действующее лицо: Герберт вон Бальгон — вице-канцлер Вселенской комиссии по этике и, так уж получилось, мой смертельный враг.
Левой рукой я расстегнул застежку висевшего на плече саквояжа, но атаки не последовало, вице-канцлер сбежал ко мне один, а его подручные не сдвинулись с места, продолжая перекрывать лестницу.
— Та-а-ак! — в своей неизменной манере протянул Гепард. — Так!
— Ваше сиятельство, — поприветствовал я его легким поклоном, но взгляда при этом от вице-канцлера не оторвал.
— Брось, Ренегат! — порывисто отмахнулся вон Бальгон — худощавый, подтянутый и… хищный. — Время дорого, не вижу причин тратить его на обмен фальшивыми любезностями!
— Как скажете.
— Идешь к Молоту? — спросил Гепард. — Не отрицай! У меня точные сведения!
Я лишь слегка склонил голову в знак согласия и ничего отвечать не стал.
— Понятия не имею, какую игру затеял Гуго, но предупреждаю сразу — не вздумай впутать в эти интриги меня.
Беспокойство собеседника было вполне объяснимо, поскольку больше всего шансов стать преемником нынешнего главы комиссии имелось как раз у него и Молота. Никто из них в сложившихся обстоятельствах не мог упустить возможности подставить подножку другому, а уж воткнуть отравленный нож в спину велели сами небеса.
Вот только я прекрасно понимал, что мотивы Гепарда лежат куда глубже, поэтому не стал заверять того ни в глубочайшем уважении, ни в собственном благоразумии. Вместо этого спросил напрямую:
— О чем конкретно идет речь?
— Мархоф, — последовал немедленный ответ. — В том расследовании я проявил себя не с лучшей стороны и наломал дров, но в силу излишнего усердия, а не по причине злого умысла. При тщательном изучении материалов может возникнуть соблазн превратно интерпретировать некоторые мои шаги, так вот — не стоит позволять личной неприязни влиять на объективность суждений.
— Золотые слова, — нейтрально заметил я.
Вице-канцлер понимающе прищурился.
— Все мы не без греха! — улыбнулся вон Бальгон не особенно тепло и совсем уж неискренне. — В свою очередь, я даю слово, что в самое ближайшее время отзову требование оценить вашу осведомленность о предосудительных наклонностях брата. Скажем, до конца седмицы. И в дальнейшем воздержусь от любых иных шагов на этот счет. И не только на этот…
«И не только на этот» произнесено было на редкость многозначительным тоном; невольно даже мелькнула мысль, что Гепард подозревает или даже знает наверняка о моей осведомленности относительно его тайной связи с герхардианцами.
Ангелы небесные! Безумно хотелось спросить об этом прямо в лоб, но было слишком рискованно раскрывать карты, прежде чем на руках окажется беспроигрышный расклад. Поэтому решил зайти издалека.
— Крайне неосмотрительно позволять эмоциям брать верх над разумом, — уверил я собеседника. — Иной раз хорошее отношение к человеку заставляет закрывать глаза на его проступки, что недопустимо.
Герберт вон Бальгон прищурился.
— Та-а-ак! — протянул он. — Так!
— Далеко не всегда просчеты совершаются по злому умыслу, но ошибка — это всегда ошибка. И если с рядового магистра спрос невелик, то кому-то более влиятельному способен сломать карьеру любой неверный шаг. И, возможно, мне придется выбирать между просьбой человека и служебным долгом, поймите меня правильно…
Вице-канцлер понял и спросил напрямую:
— Есть конкретные пожелания?
— Мы не сработаемся, — ответил я без экивоков. — В сложившейся ситуации для меня идеальным выходом станет почетная отставка. Не сейчас, не сразу, а когда все успокоится и уход из комиссии не вызовет лишних вопросов.
— С этим проблем не возникнет, — легко согласился на выдвинутое мною условие Гепард.
Я прикоснулся кончиками пальцев к шляпе и, не прощаясь, начал подниматься по лестнице. Человек вице-канцлера препятствовать не стал и посторонился, позволяя пройти. Руки он при этом держал на оружейном поясе, резких движений не совершал и был подчеркнуто бесстрастен.
В приемной председателя дисциплинарного совета меня уже ждали. Сразу провели к конторке писаря и предложили расположиться там, дабы ознакомиться с материалами дела. Казалось бы, в свете заключенной договоренности с Гепардом в тщательном изучении протоколов уже не было никакой нужды, но слово магистра Вселенской комиссии — это вещь в себе; сначала дал, потом забрал — все во имя целесообразности.
Едва ли в документах могли отыскаться улики, изобличающие вон Бальгона в чем-то действительно предосудительном, но и упускать возможность, пусть даже и теоретическую, заполучить рычаг давления на вице-канцлера было никак нельзя. Мало ли что интересного всплывет?
И, что характерно, всплыло. В самих протоколах, показаниях свидетелей и объяснительных по известным событиям в Мархофе ничего важного не нашлось, но я копнул глубже и взялся за личное дело косоглазого книжника. Прежде тот находился под следствием в Острихе, и вот там на одном из пожелтевших листов на глаза попалась размашистая резолюция о прекращении следствия по обвинению в торговле запрещенными сочинениями в связи с недостаточностью улик. Удивительно, но магистром-управляющим Острихского отделения ту пору был именно вон Бальгон! В этом приморском городе и началась карьера Гепарда, кто бы мог подумать!
Я справился с соблазном дождаться, когда секретарь понесет чай Молоту, дабы вырвать лист из сшива, и несколькими длинными вздохами заставил себя успокоиться и очистить сознание от эмоций.
Герберт вон Бальгон знал Эгхарта Новица! Знал, но не обмолвился об этом ни словом. Вкупе с остальными странностями имелась реальная возможность убедить председателя дисциплинарного совета в наличии у Гепарда неких корыстных мотивов для вмешательства в это дело, но даже показания сеньоры Белладонны не могли связать вице-канцлера с орденом Герхарда-чудотворца. А без установления таковой связи все было впустую.
Я мог посеять сомнения, но и сам бы оказался камешком, угодившим в жернова подковерных интриг, а участь такового незавидна — перемелют в пыль. Подобного исхода для себя нисколько не хотелось. К тому же оставалась надежда, что успокоенный моей покладистостью Гепард сдержит слово, этот момент упускать из виду тоже не стоило.
Без лишней спешки я закончил просматривать документы и сказал об этом секретарю, но в итоге еще битый час сидел в приемной, ожидая приглашения на аудиенцию. Секретарь предложил пройти в кабинет лишь после того, как с улицы донеслось три размеренных колокольных удара.
— Магистр! — Гуго Ранит, не глядя, указал на стул, а сам продолжил изучать какие-то бумаги, но при этом отметил: — Мои поздравления, вон Черен! Братство святого Луки отозвало свое требование относительно вашей персоны, заверив, что оно появилось на свет в силу банального недопонимания. Это в значительной степени все упрощает.
Я склонил голову, принимая слова собеседника к сведению.
— И будет совсем хорошо, если перестанет мутить воду Гепард. — Вице-канцлер оторвался от бумаг и уставился на меня покрасневшими глазами. — Что насчет этого выскочки, магистр?
Сегодня председатель дисциплинарного совета отнюдь не в столь благостном настроении, как вчера, но я повременил относить раздражение хозяина кабинета на собственный счет.
— Я лично заверил вице-канцлера в своем искреннем почтении и сообщил, что даже не подозревал об увлечении моего бедного брата запретными практиками.
Гуго Ранит многозначительно хмыкнул и бросил бумаги, которые до того читал, на стол.
— Что такого чрезвычайно важного случилось в Мархофе? — спросил он. — Я бегло просмотрел материалы дела, но так и не понял, по какой причине на вас ополчились вон Бальгон и епископ Вим.
Бегло! Святые небеса, ну кто же изучает подобного рода бумаги бегло? Демоны прячутся в мелочах, уж хозяин кабинета должен это знать лучше других.
Я тяжело вздохнул и решил не нарушать данного Гепарду слова, придержав язык за зубами. Возможно, в будущем об этом еще пожалею, но и сейчас от излишней откровенности особо ничего не выиграю, а вот угодить меж двух огней могу запросто.
— В материалах этого нет, но тот злосчастный пергамент попал в руки племянника его преосвященства не случайно. Бакалавр вон Дален стал жертвой заговора с целью нанесения урона репутации епископа.
Моя трактовка случившегося была отнюдь не лишена логики, поэтому Гуго Ранит моментально подался вперед:
— Кто-то не желал видеть епископа Вима одним из курфюрстов? И какое отношение к этому имеет Гепард?
— Он поторопился, — прямо сказал я. — Посчитал расследование хорошей возможностью наладить отношения с будущим курфюрстом и своим вмешательством помешал мне выявить кукловодов. Исполнитель был убит сразу после задержания, все ниточки оказались оборваны. Формально вице-канцлер ничего не нарушил, но я не преминул сообщить о его роли епископу. Как теперь понимаю — зря…
— Не стоило этого делать, — кивнул председатель дисциплинарного совета. — Это наша внутренняя кухня, она не для посторонних.
— Раскаиваюсь. — Я потупил взгляд и, предупреждая дальнейшие расспросы, продолжил: — Еще с моей стороны было крайне неосмотрительно пообещать епископу докопаться до истины… неофициально. След повел в Регенмар, и хоть оттуда пришлось бежать в силу известных событий, на тот момент мне уже удалось выявить связь между погибшим книжником и его коллегой, проживавшим в Кларне. Я пришел с ним просто поговорить, но все закончилось плохо.
— Тремя смертями? — припомнил Молот.
Я кивнул:
— Мне показалось неразумным давать объяснения на этот счет его преосвященству, и я спешно покинул Кларн.
Гуго Ранит хмыкнул, грузно поднялся из-за стола, отошел к окну.
— Вы сами вырыли себе яму, магистр, — заявил он. — Увы, я не могу просто взять и закрыть на подобный проступок глаза, Скажу честно — я решительно настроен против передачи вашего дела Верховному трибуналу и приложу все усилия, дабы убедить в этом канцлера, но нет никакой гарантии, что его светлость прислушается к моим доводам. Если только…
— Да?
— Вам придется существенно повысить свою значимость для Вселенской комиссии.
— Едва ли это будет просто, — отметил я, воздержавшись от вопроса, кого придется для этого убить.
Прямоугольное лицо вице-канцлера исказилось в недоброй ухмылке, не сулящей ничего хорошего тем, за чей счет мне предстояло повышать свою значимость в его глазах.
— Я знаю верный способ, магистр, но он годится лишь для тех, кто не боится пачкать рук и действовать неофициально.
Разыгрывать оскорбленную невинность мне и в голову не пришло, я просто сказал:
— Весь внимание.
Гуго Ранит покачал головой:
— В семь вечера будьте на площади Первой Проповеди, это в двух кварталах отсюда по улице Книжников.
Я поднялся из-за стола и пообещал:
— Буду.
Пусть и не имелось ровным счетом никакой уверенности, что сочту возможным принять предложение Молота, но выслушать его точно стоило. На встречу я точно приду. Если, разумеется, на то будет воля небес. До вечера ведь еще надо дожить…
В приемной меня поджидал сюрприз, и в кои-то веки он оказался приятным. Секретарь не только вернул истребованные вчера документы, но еще и присовокупил к ним приказ, согласно которому я на неопределенный срок поступал в личное распоряжение главы дисциплинарного совета.
Я внимательно изучил предписание, ухмыльнулся и отправился в канцелярию. Нужно было прояснить один немаловажный момент…

Мои изыскания затянулись надолго, но Микаэль не скучал; когда я заглянул в кордегардию, он увлеченно резался с дежурной сменой в кости и даже особо не горел желанием никуда уходить. Совсем уж полного доверия обещанию Гепарда прекратить охоту у меня не было, поэтому, покинув здание Вселенской комиссии, мы какое-то время крутились по окрестным улочкам, а под конец нырнули в открытую арку и пробежали тесный сырой дворик насквозь, дабы уж точно сбросить с хвоста возможных соглядатаев.
Дальше мы завалились в одну из харчевен поприличней и плотно отобедали фаршированным чечевицей поросенком, томленным на медленном огне. Не обошлось и без вина, и это обстоятельство привело Микаэля в столь благостное расположение духа, что он даже не попенял мне за неосмотрительно данное Молоту обещание встретиться с ним вечером. Лишь спросил:
— Как думаешь, чего он попросит?
— Да уж точно не положить в ноги грелку, подоткнуть одеяльце и прочитать сказку на сон грядущий! — съязвил я.
Маэстро Салазар скривился, словно представил себе эту картину воочию, и повторил свой вопрос:
— Тогда что?
— А какие могут быть варианты? Сто к одному, что придется кого-нибудь убить.
— Другое дело, — усмехнулся бретер и потянулся потереть расчертивший лоб шрам, но сразу опустил руку, поскольку этой своей новой привычки не одобрял и по мере возможности с ней боролся. — Ты согласишься?
Я предпочел не ссылаться на отсутствие выбора — выбор, хвала небесам, есть всегда! — просто сказал:
— Вице-канцлер считает именно так, иначе не стал бы даже затевать разговор, а люди, подобные ему, обычно не ошибаются при выборе исполнителей. Понятия не имею, что именно он задумал, но это определенно не сведение личных счетов. Для таких дел есть ближнее окружение и наемники.
— О да! — приободрил меня Микаэль. — Людей со стороны, готовых работать не за страх, а за совесть, обычно подряжают на самые грязные дела!
— Совесть — это не про нас.
Маэстро Салазар хмыкнул и спросил:
— Куда сейчас?
— Пройдемся по университетской округе, поговорим с людьми, — ответил я, встал из-за стола и крутанул левым запястьем, привычно наматывая на него четки святого Мартина.
Хорошие отношения с кардиналом Роганом еще могли пригодиться, совсем уж откровенно игнорировать его просьбу не стоило. И раз у нас выдалось несколько часов свободного времени, почему бы и не потратить его с пользой?
Маэстро Салазар поднялся вслед за мной, но без всякого энтузиазма.
— Филипп! — вздохнул он. — Почему не зайти с другой стороны? Разве не проще выяснить, с кем из твоих коллег общался тот бдительный педель, прежде чем его отправили на небеса?
— Уж поверь на слово — не проще, — усмехнулся я.
Микаэль вопросительно изогнул бровь, и я развел руками:
— В журналах регистрации за прошлое воссияние визит некоего мастера Юберта не отражен.
— Хочешь сказать, уже проверил этот след?
Я кивнул. Рядовому магистру потребовалось бы как минимум половину дня обивать пороги высокого руководства, дабы получить санкцию на ознакомление со списком визитеров за определенный день или тем более — с реестром зарегистрированных осведомителей, а вот подчиненные Молота ни в каких дополнительных разрешениях для этого не нуждались, и я без зазрения совести воспользовался полученным от секретаря вице-канцлера предписанием. Мой статус в бумагах упомянут не был, поэтому дежурному клерку даже в голову не пришло усомниться в праве магистра вон Черена просмотреть журнал регистрации посетителей.
Маэстро Салазар пожевал губами и предположил:
— Он мог представиться другим именем.
— В прошлое воссияние последний посетитель был зарегистрирован в четыре часа пополудни, — разочаровал я подручного.
— Думаешь, журнал подделали?
— Не думаю, — покачал я головой и двинулся к выходу. — Большинство осведомителей работает с магистрами-надзирающими напрямую. Погибший едва ли мог рассчитывать застать своего куратора на службе, скорее он заглянул к нему домой.
— А магистры имеют обыкновение снимать квартиры вблизи отделения, — сообразил Микаэль, немного помолчал и спросил: — Разве не ведется общий реестр осведомителей?
— Мастер Юберт в нем не значится, — сказал я, поскольку не менее часа выискивал в картотеке любое упоминание убитого педеля, но безрезультатно. — Обычное дело, Микаэль, доложу тебе. Зачастую мои коллеги не раскрывают личности своих осведомителей вовсе и уж точно не трудятся официально оформлять тех, от кого получают информацию только от случая к случаю.
— Но должны же они как-то отчитываться за потраченные средства! — фыркнул бретер. — Деньги всегда оставляют следы, Филипп! Всегда!
С этим утверждением я спорить не стал, только махнул рукой:
— Увы, Микаэль, понадобится целая армия клерков, дабы проверить все отчеты и квитанции и отыскать в них нужное имя. И это если оно там есть, если наш недель не фигурирует под псевдонимом, что тоже не редкость!
Мы вышли на небольшую площадь, маэстро Салазар внимательно ее оглядел и раздраженно подергал себя за ус.
— Сколько магистров-надзирающих отвечают за медицинский факультет? — зашел он с другого бока, как видно, в силу врожденного упрямства.
— Не меньше полудюжины, — ответил я. — Только не обязательно мастер Юберт работал с кем-то из них. Люди переходят с места на место, но передают своих осведомителей другим обычно лишь в случае отставки или переезда в другой город.
— Дохлого осла уши! — в голос выругался Микаэль, сверх всякой меры раздраженный обрисованной мной ситуацией. — Уши, хвост и зад!
За разговорами мы дошли до площади у главного здания университета, там оказалось немноголюдно, что было куда характерней для времени летних вакаций, нежели царивший тут ажиотаж перед игрой в мяч.
— Согласно показаниям педеля неизвестные шли с этой стороны, — сказал я и указал на один из выходов с площади. — Нам туда!
Мы прошли меж расступившихся фасадов трехэтажных домов и двинулись по узенькой улочке, внимательно посматривая по сторонам, а я так еще и считал про себя шаги. Галерей здесь не было, но солнце пряталось за крышами особняков и особо не припекало. В большинстве зданий располагались бурсы, где-то сдавали квартиры преподавателям и состоятельным школярам. Хватало и винных погребов, пивнушек и недорогих закусочных, тут и там встречались боковые проходы и переулки.
А в целом — ничего необычного, отметил лишь, что многие встречные повязали тульи шляп белыми лентами, а у кого-то выделялись белые же розетки на груди, словно все они входили в некое школярское сообщество.
Проходя мимо медицинского корпуса, мы замедлили шаг и огляделись, Микаэль указал на небольшую нишу, в которой должен был стоять мастер Юберт.
— Семьсот тридцать пять! — негромко пробормотал я, дабы запомнить пройденное расстояние, а затем мы двинулись дальше и некоторое время спустя очутились перед зажатой соседними зданиями церковью Святой Зелды, на паперти которой клянчил милостыню одинокий нищий.
— Девятьсот сорок восемь! — объявил я, перехватил недоуменный взгляд подручного и пояснил: — Отсюда до главного корпуса примерно девятьсот пятьдесят шагов.
— И что нам это дает? — фыркнул Микаэль.
Я усмехнулся:
— Тебе повстречалось много преподавателей в мантиях?
— Ни одного, — признал маэстро Салазар. — Но тут все просто — летом занятий нет… — Он замолчал, хмыкнул и дернул себя за ус. — Вот ты к чему! Тот лектор был в мантии!
— Именно, — кивнул я. — Вижу только одно объяснение: перед этим он посещал какое-то официальное мероприятие. Был вечер воссияния, наверняка проводилось заседание кафедры. Учитывая маршрут, лектор покинул либо главный корпус, где заседают грамматики, либо, что представляется мне куда более вероятным, здание факультета тайных искусств.
— И что нам это дает? — хмыкнул Микаэль. — Как во всей этой ораве выявить нужного нам преподавателя? Даже если не брать в расчет грамматиков, на одном только факультете тайных искусств их не меньше сотни! И это без учета приглашенных лекторов! И каждый второй носит парик!
— Выявим, так или иначе, — пожал я плечами и двинулся к нищему.
Не чинясь, присел на ступень по соседству, кинул на камни грешель. Монета зазвенела на камне, но кудлатый мужичок, изображавший из себя одноногого калеку, и не подумал за ней потянуться.
Промышлявшие в университетской округе побирушки были публикой чрезвычайно своеобразной, немалая их часть на полном серьезе причисляла себя к ученому сословию, а кто-то и в самом деле относился к таковому, прежде чем опуститься на дно из-за пьянства, азартных игр, беспутного образа жизни или долгов. Отсюда проистекала определенная цеховая солидарность, которая предельно затрудняла получение любых мало-мальски достоверных сведений. Да и никто не хотел прослыть доносчиком, это было чревато самыми серьезными неприятностями.
— Поговорим? — предложил я.
— Не о чем нам разговаривать, магистр, — хрипло и сипло ответил нищий.
— Когда не о чем разговаривать, обычно говорят о погоде, — заметил я и предупредил: — Бери монету, не менжуйся. Она твоя в любом случае, не важно — сможешь помочь или нет.
— Деньга моя? Точно моя?
— Твоя.
Нищий косо глянул на меня и сграбастал грош.
— Тогда пойду, — сказал он после этого и поднялся с лестницы: обе ноги у него ожидаемо оказались в полном порядке.
Я не стал протестовать, лишь предупредил:
— В этом случае моему человеку придется проткнуть тебя шпагой. Но грешель забирать не станем, как и обещал.
Нищий хрипло закашлялся и уселся обратно:
— Спрашивайте, магистр.
— Был здесь в прошлое воссияние вечером?
— Я всегда здесь.
— Сильный в тот день шел дождь?
Побирушка запустил пальцы в грязную шевелюру и поскреб голову.
— Сильный, — сказал он наконец. — Промок до нитки, с тех пор кашель не унимается. Мне бы к лекарю, дайте грош, а?
— Глинтвейна купи, — посоветовал я, поднялся на ноги и спустился по лестнице к дожидавшемуся меня у ее подножия Микаэлю. — Идем, не хватало еще на встречу с Молотом опоздать.
Микаэль двинулся следом и спросил:
— Ну и чего ты этим добился?
Я пожал плечами:
— Наш лектор, должно быть, живет где-то неподалеку. В тот вечер он наверняка шел домой. Никто не станет разгуливать под дождем, просто чтобы поговорить. Сам видишь — галерей на этой улице нет.
— Здесь может снимать квартиру его собеседник, — резонно отметил маэстро Салазар.
— Или так, — признал я такую возможность. — Или так…

На площадь Первой Проповеди мы пришли за четверть часа до назначенного времени, но на ее краю, неподалеку от чумного столба, уже стояла запряженная парой гнедых жеребцов карета с гербами Вселенской комиссии на дверцах. Оконца были задернуты плотными шторами, на козлах, помимо кучера, сидел вооруженный коротким мушкетом охранник. Запятки пустовали, но неподалеку замерла четверка вооруженных до зубов верховых, напоминавших скорее не обычных бретеров, а наемных рейтаров.
— Однако, — проворчал Микаэль и подергал себя за ус. — Молот собирается начать войну?
— Вот уж не думаю, — покачал я головой и двинулся через площадь.
Когда подошел к экипажу, его дверца слегка приоткрылась и вице-канцлер подсказал:
— Ваш человек может ехать сзади.
Микаэль забрался на запятки, а я влез внутрь и уселся напротив Гуго Ранита, саквояж устроил рядом с собой. Карета тронулась с места и, покачиваясь на неровной брусчатке, покатила с площади.
— Сейчас, магистр, я буду склонять вас к совершению чрезвычайно опасного и абсолютно незаконного деяния, — начал Молот, и его прямоугольное лицо с тяжелой челюстью осталось предельно серьезным, на нем не промелькнуло даже малейшего намека на улыбку. — Скажу сразу, мероприятие это такого рода, что в случае провала для всех будет лучше, если вы погибнете при задержании. Поверьте, удар шпаги куда милосердней четвертования или колесования. Да и меня не утянете за собой. Разумеется, я буду все отрицать, но, чует сердце, это не поможет…
— Не слишком воодушевляющее вступление, — прямо сказал я, и собеседник рассмеялся.
— Оно и не предполагалось таковым, — заявил вице-канцлер и протянул мне толстую папку. — Если начну вводить в курс дела сам, наверняка заподозрите меня в предвзятости к этой персоне, поэтому лучше ознакомьтесь с показаниями свидетелей и протоколами следственных мероприятий.
Я принял папку, но раскрывать ее не стал и выразительно посмотрел на Молота:
— Читайте, магистр. Читайте! Это вас ни к чему не обяжет, просто сэкономит мне время на объяснения.
Ничего не оставалось, кроме как отодвинуть с окна шторку, распустить завязки папки и начать просматривать подшитые материалы. Внутри, к моему немалому удивлению, оказалось досье некоего маркиза аус Саза, получившего, подобно большинству отпрысков именитых семейств, домашнее образование, а посему не имевшего никакого отношения к ученому сословию и не подпадавшего под юрисдикцию Вселенской комиссии по этике даже теоретически. В поле зрения моих коллег маркиз попал из-за паскудного характера и круга общения, точнее — жертв.
На бумаге были скрупулезно зафиксированы детали избиении, похищений, насилия, пыток и даже убийств. Перечислялись и безрезультатные потуги юристов Вселенской комиссии привлечь аристократа к ответственности. Полагаю, жертв было много больше, просто тут упоминались лишь школяры и лекторы, не в добрый час попавшиеся на глаза искавшему развлечений маркизу.
И вице-канцлер точно не подсунул фальшивку: листы весьма разнились и по сохранности, и по состоянию чернил, да и подписи некоторых магистров оказались мне прекрасно знакомы. Нашлось в материалах и объяснение поразительной способности Вернера аус Саза выходить сухим из воды: он оказался одним из основателей ложи Скарабея и был вхож в ближайшее окружение кронпринца. Скандал замяли даже после обнаружения в лесочке на территории имения маркиза дюжины невесть кем и когда закопанных тел.
А потом в одном из протоколов на глаза попалось знакомое имя, что, учитывая похоронный настрой моего собеседника, быть простым совпадением никак не могло. Я поднял взгляд, и вице-канцлер кивнул, отвечая на невысказанный вслух вопрос.
— Вернер аус Саз — наследник древнего, но потерявшего былое влияние рода, — произнес председатель дисциплинарного совета лишенным всяких интонаций голосом. — Получил известность из-за пристрастия к дуэлям и скандальной вольности нравов. В одном из поединков ему повредили запястье, что заставило позабыть о фехтовании, и понемногу распущенность переросла в извращенность. Как нам доподлинно известно, маркиз получает определенного рода удовольствие, причиняя боль. И людей вокруг себя собрал столь же испорченных. Дюжина клевретов — будто насмешка над учениками Пророка!
— Дюжина? — прищурился я.
— Дюжина, — подтвердил Молот. — И с одним из них вы повстречались в Рауфмельхайтене. Именно Фальберт Бинштайнер был идейным вдохновителем школяров-солнцепоклонников в Риере, ведь так?
— Доподлинно это не установлено, но косвенные улики указывают именно на него.
Гуго Ранит кивнул и многозначительно произнес:
— Чуть меньше года назад приближенные аус Саза перестали попадаться на глаза нашим осведомителям. Прошел слух, будто они покинули столицу. Разом.
— Полагаете, маркиз решил возродить культ поклонения солнцу?
— Полагаю необходимым эту версию проверить, — ожидаемо ответил вице-канцлер. — Дать делу официальный ход нет никакой возможности, предать огласке эту версию не решился даже Верховный трибунал, посему беседу с маркизом придется провести в тайне от всех.
Выбитым под пытками показаниям была грош цена, но усмехнулся я совсем по иной причине.
— Если мы оставим маркиза в живых, то сами попадем под суд. Если прикончим, то не сможем предъявить общественности протокол… беседы с ним.
— И не нужно ничего никому предъявлять, — вкрадчиво произнес Гуго Ранит. — Надо лишь выявить секты солнцепоклонников, прежде чем до них доберутся ищейки Верховного трибунала. Где-то устраним вероотступников негласно, где-то предадим их суду, но — сами! Мы должны ясно показать всем и каждому, что Вселенская комиссия полностью контролирует ситуацию!
Если подстрекателями выступали именно приближенные маркиза, его показания и в самом деле могли помочь в кратчайшие сроки установить сбитых с пути истинного школяров, поэтому я задумчиво кивнул и произнес:
— Явки, пароли, имена…
— Именно так, магистр! — оскалился Гуго Ранит. — Именно так!
Я закрыл папку и вернул ее вице-канцлеру.
— А если маркиз не причастен?
Председатель дисциплинарного совета пожал плечами с какой-то даже показной беспечностью.
— И что с того? Эта сволочь и так слишком долго коптит небо. Будь на то моя воля, удавил бы его собственными руками. Или вас не убеждают собранные коллегами материалы, магистр?
Материалы меня целиком и полностью устраивали, и я был вовсе не прочь избавить мир от высокородного извращенца, все, как обычно, упиралось в детали. Святые небеса! Все всегда упирается именно в них…
Гуго Ранит уловил мои сомнения и развел руками:
— Магистр, как бы ни легли карты, вы точно останетесь в выигрыше. Стремительной карьеры, если показания маркиза помогут арестовать вероотступников, не обещаю, но иммунитет от преследования и хорошее назначение могу гарантировать прямо сейчас. Вытянем пустышку — моя головная боль, я костьми лягу, но не позволю передать ваше дело Верховному трибуналу. Останетесь в распоряжении канцелярии дисциплинарного совета, у нас вечно работы больше, чем людей.
Я кивнул, пусть и без всякой уверенности, ведь в делах, подобных этому, с исполнителем куда проще рассчитаться пядью заточенной стали. Только вот мое нынешнее положение не располагало к излишней разборчивости. На одной чаше весов была весьма и весьма вероятная передача Верховному трибуналу, на другой — работа, пусть грязная, но все же по профилю. Маркиз аус Саз отнюдь не безгрешный младенец, его остановить — миру благое дело сделать. А если уж обернуть предприятие к своей выгоде…
— Где, когда и как? — спросил я.
Лицо Молота перекосила недобрая улыбка.
— Сегодня. Можно сказать — прямо сейчас.
Как оказалось, наученный горьким опытом маркиз не рисковал больше закапывать тела жертв в пределах собственного имения, зато полюбил речные прогулки и даже купил немалых размеров яхту. Частенько на ней собирались шумные компании, но в ночь на воссияние он чаще всего отчаливал от пристани лишь в сопровождении немногочисленной команды, пары телохранителей и случайной знакомой. Или знакомого. Что характерно — при возвращении следующим утром этого человека на борту уже не оказывалось.
— Жертв он подбирает с умом, обычно из числа тех, кого не станут искать, — поведал мне Гуго Ранит. — Уплывает за Гребень, там дальше идет резкий набор глубины и водовороты, тела не всплывают. Предлагаю ночью забраться на борт, а потом затопить яхту.
— Сколько у маркиза людей?
— Два телохранителя и три члена команды.
— Кто-нибудь с даром?
Молот покрутил мощной шеей:
— Нет, мы бы знали. И выпускники столичного университета, и приезжие колдуны встают на регистрацию в обязательном порядке.
Я задумчиво хмыкнул:
— И все же шесть человек — это немало.
— Экипаж — не бойцы, — уверил меня вице-канцлер, — а телохранители наверняка засядут в кубрике. Раньше они всегда поступали именно так.
— Вообще всегда?
— Всегда, когда нам удавалось организовать наблюдение, — поправился Гуго Ранит и предупредил: — Своих людей я не дам, вам придется справляться собственными силами.
Я задумался, не стоит ли привлечь к нападению Марту, но сразу выкинул эту мысль из головы. Водные потоки делают эфирные поля чрезвычайно нестабильными, посреди Рейга помех будет даже больше, нежели в открытом море. Увы и ах, но морок ведьмы развеется, как рассыпается карточный домик под напором сквозняка. Та худо-бедно научилась ткать эфирные плетения, но поддержание их стабильности в столь сложных условиях было для нее пока что задачей воистину непосильной.
— Справимся, — решил я наконец и повторил с уже куда большей уверенностью: — Справимся!
Гуго Ранит кивнул и толчком распахнул дверь. Мы приехали на пристань.

ГЛАВА 5

Сборы много времени не заняли. Не прошло и часа, как «Звезда запада» — небольшая двухмачтовая шхуна под флагом Вселенской комиссии отчалила от пристани и пошла вниз по течению реки. Сразу после столицы Рейг растекался в совсем уж бескрайную гладь, усыпанную множеством островов; несколько их, преимущественно скалистых или поросших кустарником, образовывали гряду, именовавшуюся Гребнем, — она-то нам и была нужна. Нам — это мне и Микаэлю, экипаж в подробности грядущей эскапады посвящен не был.
Косые паруса поймали ветер, и узкая хищная шхуна начала споро набирать ход для того, чтобы четверть часа спустя встать на якорь посреди Рейга. Тогда Гуго Ранит закрылся с нами капитанской каюте и, тыча толстыми пальцами в разложенную на столе карту, начал последний инструктаж.
— На лодке спуститесь до Гребня и дождетесь там темноты. Мы будем стоять ниже по течению. Заберем, когда подадите сигнал фонарем.
Маэстро Салазар слушал вице-канцлера с каменным выражением лица. Судя по гулявшим на его скулах желвакам, все происходящее ему категорически не нравилось. Не нравилось до такой степени, что он даже не находил, что по этому поводу сказать.
— Команда не заподозрит неладного, когда мы отплывем непонятно куда? — уточнил я на всякий случай.
— Нам не впервой отправлять агентов на тот берег, — пожал плечами Гуго.
Микаэль не удержался от скептического смешка, и вице-канцлер мигом нацелил на него указательный палец:
— Мы — Вселенская комиссия! Вселенская! Отступникам не укрыться от нас на другом берегу Рейга!
Устранение паршивых овец из числа магистров и в самом деле входило в круг задач канцелярии дисциплинарного совета, тут Молот нам ничего нового не открыл. Что же касается оперативной работы на землях догматиков, то мне и раньше доводилось слышать о спасении впавших в немилость у Сияющих Чертогов ученых мужей и вывозе их в империю.
Гуго Ранит убедился, что никто больше не ставит его слова под сомнения, и предупредил:
— Только не забудьте переодеться перед возвращением. Не стоит давать людям пищу для размышлений окровавленной одеждой.
Я кивнул, указал Микаэлю на один из приготовленных для нас мешков, сам взял другой, оказавшийся весьма увесистым, и вышел на палубу. Там скрипели снасти, плескалась о борта шхуны мелкая речная волна, кричали над головой чайки. Экипаж был занят делом, на меня никто не глазел; создалось даже впечатление, будто стал невидимкой.
Ветер дул с востока, не слишком сильный и ровный, без резких порывов. Вверх по течению натужно ползли две весельные баржи, их нагонял пузатый парусник, несколько торговых судов шли в противоположном направлении. Солнце уже садилось в расцвеченную малиново-алыми разводами тучу, а берега были далеко-далеко; берега превратились в полоски на горизонте. Но вот острова Гребня просматривались четко, мы точно успевали добраться на место до наступления темноты. Микаэль огляделся по сторонам и судорожно сглотнул.
— Все в порядке? — уточнил я, и бретер нервно кивнул.
Я придержал его за руку и негромко произнес:
— Послушай, если тебя что-то смущает в задании, мог бы сказать об этом на берегу.
— На берегу меня ничего не смущало! — отрезал маэстро Салазар и перегнулся через фальшборт.
Узкая лодка, которая управлялась единственным веслом, уже была спущена на воду, забираться в нее пришлось по веревочной лесенке. Микаэль слез в утлое суденышко первым, та закачалось на воде, и бретер спешно опустился на банку. Я присоединился к нему, бросил мешок под ноги и оттолкнулся веслом от шхуны.
— Ну и чего ты сидишь? — зло прошипел маэстро Салазар, обеими руками цепляясь за борта.
Я ничего не ответил и просто дождался, когда на «Звезде запада» вытравят якорь. Затем хлопнули поймавшие ветер паруса и шхуна начала быстро уходить к западному берегу Рейга.
— Вот и все, — похоронным тоном произнес маэстро Салазар и после недолгой паузы буквально выплюнул:

Последнее дело! Вне тверди земной
Подобно пиратам плывем на разбой,
В борта бьются волны, не видно ни зги,
И чайки-паскуды кричат: утони-и-и!

Я положил весло поперек лодки и спросил:
— Что не так?
Микаэль в ответ лишь ухмыльнулся:
— Разве тебе не полагается орудовать этой штукой?
— Предпочту оставить работу течению.
— Течение! — Бретер сплюнул за борт и вдруг сознался: — Филипп, я не умею плавать!
Я лишь пожал плечами:
— Тогда постарайся не выпасть из лодки.
Подручный ожег меня злобным взглядом, но я его возмущение проигнорировал.
Понемногу ветер начал относить нас в сторону, тогда пришлось подруливать к островам. К тому же мне и самому было не слишком уютно торчать посреди бескрайней глади и хотелось поскорее вновь ощутить под ногами ту самую упомянутую бретером «земную твердь». Ладно хоть близилась пора самых коротких ночей, и островки виднелись в спустившихся на реку сумерках предельно четко.
В качестве наблюдательного пункта и временной базы я выбрал центральный остров, где росли кусты и даже деревья; его соседи представляли собой перепачканные птичьим пометом скалы, там нас точно сжили бы со свету гнездившиеся на камнях чайки. И так, пока подплывали, от их беспрестанного гвалта начало звенеть в ушах.
Маэстро Салазар первым выскочил на берег, воздел над головой руки и вознес благодарственную молитву небесам. Вытянуть лодку из воды не получилось, и я привязал ее за железное кольцо на носу к стволу нависавшего над рекой деревца, потом распустил затянувшую горловину мешка веревку и начал разбирать снаряжение и одежду.
Снял шляпу, камзол и белую льняную сорочку, взамен натянул просторную черную рубаху с длинными рукавами, а скроенный из такой же материи колпак с прорезями для глаз пока заткнул за пояс. Для бесшумного устранения вахтенных, буде те станут бодрствовать посреди ночи, нам выдали два легких арбалета с тулами на полдюжины болтов каждый, но ни от пистолей, ни от волшебной палочки я отказываться не собирался. Затянул поверх рубахи перевязь, закрепил в ней оружие, а сигнальный фонарь убрал в лодку. Туда же положил шпагу, оставив при себе лишь кинжал.
Маэстро Салазар негромко, но со зверским выражением лица ругался на лаварском, я не стал отвлекать его, взял подзорную трубу и перебрался на другую сторону острова. Там расположился в развилке клонившегося к воде дерева и принялся изучать в зрительный прибор реку и видневшиеся тут и там суда.
Торговцы обходили Гребень стороной, рыбаки тоже старались держаться от него подальше, опасаясь коварных водоворотов, и рядом с островами маячила одна-единственная яхта, целиком и полностью подпадавшая под описание судна маркиза аус Саза. Паруса на мачте были спущены, а якорь выброшен за борт, удалось разглядеть его натянутый канат. На палубе, как и предполагал вице-канцлер, ошивались трое загорелых до черноты матросов, но вот о чем Гуго Ранит забыл упомянуть, так это о фальконете на корме.
И ведь наверняка орудие заряжено, и заряжено картечью! Если нашу лодку заметит вахтенный, шансов уцелеть попросту не будет.
Я посмотрел на медленно темнеющее небо и негромко ругнулся при виде бледного пока еще пятна растущей луны. Устроившийся неподалеку Микаэль проследил за моим взглядом, отрезал сыра, отломил краюху белого хлеба и сказал:
— Тучи идут. Идут-идут.
— Будем сидеть и ждать, пока они не закроют эту драную луну, — процедил я с нескрываемым раздражением. — При полной иллюминации плыть — чистое самоубийство. Если вахтенные не перепьются, они нас точно заметят. В запределье такие задания, мне шкура дороже.
Маэстро Салазар только плечами пожал. На острове бретер вновь обрел душевное спокойствие, чему в немалой степени поспособствовала обнаруженная в одном из мешков баклага вина. Я обреченно вздохнул и, решив не мотать себе нервы попусту, спустился с дерева и присоединился к трапезе.
С востока дул ветер, гнал мелкую волну, на небе злорадно скалилась мертвая луна, наливалась понемногу серебряным сиянием надраенного гроша. А сожравшие закатное солнце облака так и продолжали клубиться на горизонте.
Ангелы небесные! До чего же все непросто!

Тучи наползли на луну только после полуночи. Серебристая рябь невысокой волны моментально померкла, Рейг вмиг почернел и раскинулся полотном беспросветно-черного бархата. Небо тоже потемнело, но при этом осталось заметно светлее реки; западный его край расцвел сиянием мириад звезд.
Я бы полюбовался их красотой, жаль, не было времени.
— Идем! — поторопил Микаэля, и тут в предательской прорехе вновь мелькнула луна.
Полуночный мрак истаял, и я скрежетнул зубами от бешенства, но косматые облака сдвинулись, закрыли сиявший холодным серебром глаз ночи и снова погрузили реку во мрак.
— Святые небеса! — в сердцах выругался я. — Если это повторится, пока будем плыть, — нам конец!
— Быть может, и нет, — возразил маэстро Салазар и протянул мне подзорную трубу. — Взгляни!
Я попытался отыскать зрительным прибором шхуну и, к своему превеликому удивлению, очень быстро в этом преуспел. Правда, разглядеть получилось лишь светлое пятно, словно в ночи горел фонарь.
— Неужто вахтенные сидят с огнем? — пробормотал я, складывая подзорную трубу.
— Увидим, — пожал плечами Микаэль и натянул на голову колпак, завозился, закрывая черной тканью лицо и совмещая с глазами дыры в материи. — Идем!
Я последовал примеру бретера, и мы поспешили к оставленной на другой стороне острова лодке. Прежде чем забраться в нее, натянули кожаные перчатки и разулись, затем взвели и зарядили арбалеты. Маэстро Салазар уселся на носу, я оттолкнулся от берега и принялся работать веслом. Плеск далеко разносился над водой, пришлось приноравливаться и действовать мягче и осторожней.
Лодка обогнула остров, вышла на открытую воду, и нас тут же начала раскачивать волна, да еще стало ощутимо сносить в сторону. Микаэль прошипел сдавленное проклятие, но взял себя в руки, разложил подзорную трубу и принялся громким шепотом руководить моими действиями.
Тихо. Тихо. Тихо. Только предательски поплескивает о воду весло.
Блеск фонаря становился все ярче, мы быстро сближались; лодку тянуло навстречу шхуне сильным течением. Небо над головой то светлело, то вновь наливалось мраком, но в любом случае тучи не давали проглянуть луне, и на фоне бездонной черноты нас было не разглядеть даже самому остроглазому наблюдателю. Если только он не воспользуется истинным зрением…
Мысль эта воткнулась в сердце ледяным шипом, и то забилось будто сумасшедшее, руки задрожали, перехватило дыхание. Я заставил себя успокоиться и, продолжая размеренно работать веслом, столь же медленно и неторопливо погрузил себя в легкий транс.
Вокруг — лишь чернота. Чернота настолько глубокая, что сознание едва не утянуло в такие дали, куда смертному дорога заказана. Точнее — откуда под силу вернуться разве что святому. Это все река!
Я хрипло выдохнул и мысленно обругал себя последними словами. Водный поток подобной мощи предельно искажал незримую стихию, любой охранный контур оказался бы смыт в считаные минуты. И даже зачаровать яхту — задача не из простых, это под силу разве что выпускнику специализированных кафедр, а таких не берут в телохранители, не их профиль.
— Не разгоняйся, — почти беззвучно выдохнул Микаэль. — Табань!
Легко сказать — табань! Опытный человек точно не спутает шум входящего в воду весла с плеском случайной рыбины! Течение оказалось слишком сильным, свет фонаря стремительно приближался и делался все ярче и ярче. Худо-бедно я замедлял лодку, направлял ее в нужном направлении и молился, чтобы не проскочить мимо яхты.
В одном нам несомненно повезло — судно стояло на носовом якоре, а вахтенные расположились на корме, где и горел фонарь. Нас разделяла вся длина корпуса, именно поэтому они и не услышали стука, когда Микаэль ухватился за уходивший в воду канат, лодку повело и я уперся в яхту лопастью весла, дабы избежать столкновения бортами.
— Хоть бы чем-нибудь обмотал, — прошипел Микаэль, свободной рукой обвязывая якорный канат веревкой с кольца на носу лодки.
Я ничего не ответил, поскольку уже завалился на спину и нацелил арбалет на верхний край фальшборта в ожидании, когда на фоне темно-серого неба проявится силуэт вахтенного матроса. Но все было тихо, стрелять не пришлось.
Мы какое-то время прислушивались к легкому плеску волн, затем Микаэль ухватился за канат и ловко взобрался по нему до самого верха, а там нашарил ногой упор и высвободил одну из рук. Я встал в лодке и покачнулся, с трудом удержал равновесие и протянул бретеру арбалет.
Маэстро Салазар бесшумно выбрался на палубу и скрылся из виду, но тут же перегнулся обратно и принял у меня второй самострел. Тогда уже начал взбираться наверх и я; Микаэлю пришлось помогать, тянуть к себе. Дальше мы разошлись по иным бортам и, мягко ступая по доскам босыми ступнями, синхронно двинулись к корме. Пока подплывали, надстройка рубки с черными круглыми провалами иллюминаторов не позволяла рассмотреть вахтенных, не видели мы их и сейчас, и оставалось лишь молить ангелов небесных, чтобы на палубу не выбрались подышать свежим речным воздухом еще и телохранители маркиза. Да и бодрствующий в полном составе экипаж тоже мог доставить немало проблем.
Обошлось. Микаэль присел и первым заглянул за рубку, сразу отодвинулся обратно и поднял над головой руку; отблески фонаря позволили разглядеть два выставленных вверх пальца. Бретер махнул рукой, и мы разом вышли из темноты на корму, где, помимо фальконета, оказался установлен низенький столик, на котором и стояла масляная лампа.
Початая бутылка вина, кружки, немудреная снедь. И два вахтенных, слишком увлеченных выпивкой и стаканчиком с костями, чтобы вовремя среагировать на появление чужаков.
Стук! Стук! — почти одновременно ударили арбалетные струны, и тут же прозвучали куда более глухие отзвуки. Черненые наконечники болтов пробили тела, матросы повалились с лавок, а Микаэль ринулся к их дремавшему на тюфяке товарищу, зажал тому ладонью рот, дважды ткнул кинжалом под грудину.
Я тоже не бездействовал. Если сам всадил болт вахтенному в затылок и уложил его наповал, то маэстро Салазар, не терпевший ни пистолей, ни арбалетов, побоялся промахнуться и выстрелил своей жертве в корпус. И сейчас матрос сипел, харкал кровью и сучил ногами, но не спешил умирать; вот его мне и пришлось добивать.
Опасаясь, как бы вахтенный не начал голосить, я вскрыл ему глотку от уха до уха, и клинок рассек жилы, трахею и голосовые связки. На палубу плеснула кровь, хрип перешел в бульканье и сип, потом все смолкло.
— Порядок? — шепотом спросил Микаэль, стянув с головы ненужный больше колпак с прорезями для глаз.
— Да!
Я тоже избавился от маски, сунул ногу в стремя арбалета и потянул, взводя тетиву. Маэстро Салазар последовал моему примеру, мы перезарядили оружие и встали по обе стороны от двери в надстройке.
— Жди! — беззвучно выдохнул я, закрыл глаза и прибегнул к истинному зрению.
Из левой ноздри засочилась струйка крови, мир вокруг налился непроглядной чернотой, а потом и вовсе обернулся бездной, в которой едва не кануло сознание при прошлой попытке погрузиться в транс. Во всем мире остался лишь крохотный островок яхты; неимоверным усилием воли я вцепился в него и не позволил эфирным потокам смыть себя за борт и утянуть во тьму. Перед мысленным взором проявились перегородки, а только проник за них, и волной тошноты накатило головокружение. Но призрачное свечение двух пар эфирных тел заметил и так. Ближайшие ауры показались слишком яркими, а одна из дальних, напротив, едва мерцала, но разобраться с этими странностями уже не успел; меня выбросило из транса.
— Трап, кубрик, двое, — прошептал я, кое-как отдышавшись. — Дальше каюта, в ней тоже двое.
Микаэль потянулся к ручке, и я дотронулся до его руки, а после постучал себя по перевязи. Бретер все понял верно и слегка отступил, позволяя идти первым.
— Мой ближний, твой дальний, — лишь шепнул он.
Дверь рубки оказалась не заперта, мы бесшумно проникли внутрь и сразу двинулись к люку в полу. Ступени трапа начали легонько поскрипывать под босыми ступнями, но яхта и без того переваливалась на волнах, шорохи наполняли ее и без нас. Под потолком просторного кубрика покачивалась масляная лампа, телохранители маркиза расположились прямо под ней, все их внимание занимали разложенные на столе игральные карты.
Мы с Микаэлем выстрелили одновременно, прямо из узкого коридора. Тот, что сидел к нам спиной, не успел даже повернуться, лишь навалился грудью на стол и безжизненно сполз на пол, а вот мой болт снесла в сторону резкая судорога незримой стихии, и он воткнулся в переборку.
— Маг! — крикнул я и спешно шагнул из коридорчика в кубрик, на ходу выдернув из перевязи пистоль.
Белокурый сеньор в легкомысленной шелковой сорочке с кружевными манжетами соскочил с лавки и вскинул перед собой руки, меж ними мигнуло белым отблеском боевое плетение. Моложавое лицо превратилось в жесткую маску, и мы атаковали друг друга практически одновременно, но все же сыпанувший искрами пистоль исторг из ствола клубы дыма и увесистую свинцовую пулю за миг до того, как в меня устремилось заклинание.
Я стрелял навскидку и попал истинному магу в бок, его откинуло на переборку, и чары ушли выше, стеганули потолок невидимой циркулярной пилой, оставили в прыснувших щепой досках сквозной разрез.
Разряженное оружие полетело на пол; правой я выдернул из перевязи второй пистоль, левой выхватил волшебную палочку и едва успел отбить ею в сторону вылетевший из порохового дыма сгусток эфира. Раненый маг шибанул чистой силой, но зато ударил от души. Пальцы враз онемели, а принявший на себя удар борт шхуны оказался пробит насквозь, словно в него угодило пушечное ядро.
Руку от кисти и до ключицы пронзила острая боль, кожу словно содрали, а плоть натерли солью. Пропитка жезла не заморозила ладонь, и я почти перестал ощущать судорожно стиснутые на деревяшке пальцы, но все же шагнул вперед, стремясь опередить противника. Не вышло.
— Ублюдок! — рыкнул колдун и резко махнул рукой.
Росчерк эфирного плетения едва не развалил меня надвое, подставленный под него жезл вывернуло из пальцев, и перенаправить в борт атакующие чары не вышло, они ушли левее и ниже, пропороли доски под ногами, с мерзким треском пробили днище и погасли в воде. Меня тряхнуло и качнуло, но я сохранил равновесие, с расстояния в пару шагов наставил пистоль на голову мага и утопил спуск. Пуля прорвала пелену защитных чар, оставила дыру во лбу, снесла затылок, забрызгала переборку кровью, мозгами и обрывками скальпа.
Из пробоины под ногами начала с хлюпаньем выплескиваться речная вода, Микаэль в голос помянул милость небесную и ринулся к дальней двери. Горло и легкие рвало от пороховой гари, а левая рука обвисла; я с трудом ухватил негнущимися пальцами волшебную палочку, переборол головокружение и устремился за подручным. Попутно сунул разряженный пистоль в петлю на перевязи и выхватил из ножен кинжал, но маэстро Салазар справился и сам.
Вернер аус Саз кинулся на него из каюты, размахивая изогнутым ножом, больше напоминавшим стальной коготь или серп, получил босой ступней промеж ног, сложился пополам и пропустил сильнейший удар рукоятью даги в голову. Маркиз был в чем мать родила, голой оказалась и его прикованная лицом к стене жертва — голой и залитой кровью с головы до ног; та сочилась из бесчисленных разрезов на коже и невесть откуда еще.
Впрочем — не до того.
— Потащили! — крикнул мне бретер. — Скорее, Филипп! Давай!
Вода быстро прибывала и уже начала доходить до середины щиколотки, яхта трещала и словно бы даже стонала, так что я медлить не стал, ухватил маркиза под мышки и потащил его через кубрик. Микаэль поначалу помогал, взявшись за ноги, потом отвлекся и невесть зачем склонился над телом застреленного мною колдуна.
— Пистоль! — крикнул я, продолжая волочь пленника. — Найди пистоль!
Маэстро Салазар выругался и принялся шарить руками в воде, которой в кубрике набралось уже по колено.
— Быстрее! — поторопил я подручного, втаскивая маркиза вверх по трапу.
Микаэль бросился следом, а уже на палубе ухватил нашего пленника под колени и помог перетащить того на нос яхты. Судно заметно просело, да еще накренилось на этот борт, но сейчас это сыграло нам на руку. Я первым спустился в лодку и принял маркиза; маэстро Салазар присоединился ко мне и без промедления несколько раз рубанул шпагой якорный канат.
Волокна стали быстро распускаться, до предела натянутый трос не выдержал и лопнул, полузатопленную яхту начало сносить вниз по течению, прямиком к водоворотам. Наша лодка тяжело закачалась на волнах, и я принялся усиленно работать веслом, спеша удалиться от опасного места.
К берегу! Нужно забирать к берегу!
Микаэль запалил сигнальный фонарь и подвесил его на носу лодки, не забыв открыть перед тем заслонку. Какое-то время бретер хрипло дышал, затем сказал:
— Предполагалось, что мы допросим его светлость, а после отправим на корм рыбам, но не похитим!
— Все течет, все меняется, — проворчал я, продолжая усердно работать веслом.
Левая рука толком не ворочалась и горела огнем, особо не помогло даже ополаскивание в прохладной речной воде. Мокрый рукав лип к покрасневшей коже, но нисколько ее не охлаждал.
— Меняется-меняется, — кивнул Микаэль, вытянул из-за пояса пистоль и протянул его мне. — Только в худшую сторону, Филипп. Исключительно в худшую.
— Не так все плохо! — отмахнулся я.
— Гораздо хуже, — скривился бретер и кинул болтавшийся на обрывке цепочки серебряный медальон. — Взгляни, что нашлось у нашего мертвого друга. Беда-беда!
Я с недоумением уставился на кругляш, на котором даже в столь тусклом освещении явственно выделялось изображение раскинувшего крылья императорского орла со святым символом в одной когтистой лапе и магическим жезлом в другой; на обратной стороне обнаружилось лишь несколько цифр.
Святые небеса! У меня все так и обмерло внутри. С тела колдуна Микаэль забрал жетон мага лейб-гвардии!
Миг я рассматривал его, а затем выкинул в реку.
— Не было! — сказал, вновь начав работать веслом. — Ничего этого не было.
— Его светлость тоже отправим за борт? — с нескрываемой ехидцей усмехнулся маэстро Салазар.
— Ну уж нет! — возразил я. — Если сами вляпались в столь паскудное дело, грех будет не вымазать в нем других…

Сохранить инкогнито Вернера аус Саза помог один из вещевых мешков; мы попросту натянули его на голову маркиза, не забыв перед тем засунуть тому в рот кляп. Заломленные за спину руки связали обрывком веревки, да еще Микаэль без всякого почтения зажал шею пленника в сгибе локтя и слегка придушил, дабы в корне пресечь любые попытки высвободиться. Еще не хватало, чтобы тот в самый неподходящий момент очнулся и вывалился за борт или того хуже — перевернул наше утлое суденышко.
Все это время я безостановочно работал веслом и откровенно взопрел, но зато сумел отвести лодку подальше от водоворотов. Микаэль поднял фонарь повыше и начал направлять его в разные стороны, а когда над черной гладью реки замелькали ответные вспышки, подал условный сигнал. Только тогда я бросил грести и с облегчением перевел дух.
Ангелы небесные! Ну и ночка выдалась!

К чести Гуго Ранита, когда помимо нас на борт «Звезды запада» подняли еще и голого пленника со связанными за спиной руками и мешком на голове, присутствия духа он не потерял и ничем своего удивления не выдал.
— Ренегат доставлен! — во всеуслышание отрапортовал я, уложив маркиза на палубу.
— В каюту его, — коротко бросил в ответ Молот.
Матросам пленника доверять не стали, уволокли маркиза сами; вслед за нами увязался секретарь вице-канцлера, а Гуго Ранит задержался отдать необходимые распоряжения капитану. Присоединился он к нам, когда мы уже затащили аус Саза в каюту и вышли в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.
— Во имя милости небесной! — прошипел взбешенный председатель дисциплинарного совета. — Зачем вы притащили его сюда?! Почему не допросили на яхте?
— Она утонула, — сообщил Микаэль. — Утонула-утонула.
Вице-канцлер вопросительно взглянул на меня, и я пояснил:
— Один из телохранителей оказался истинным. Повезло, что ноги оттуда унесли.
— А…
— Все мертвы, — упредил я следующий вопрос. — И не думаю, что яхту маркиза найдут. Никто не свяжет его исчезновение с нами.
Гуго не стал тратить время на пустые препирательства и потребовал рассказать о случившемся в деталях, после задал с десяток уточняющих вопросов и принялся массировать виски.
— Здесь слишком много лишних глаз, — произнес он некоторое время спустя и повернулся к секретарю. — Придумай неотложное задание и прямо с утра отошли шхуну в Баргу. И лично проследи, чтобы весь экипаж остался на борту! Никто не должен сойти на берег в порту!
Молодой человек молча склонил голову, тогда вице-канцлер приказал ему и Микаэлю:
— Стойте здесь и никого не подпускайте к двери! — Мне же Молот протянул знакомый колпак с прорезями для глаз. — Магистр, будете ассистировать.
К нашему возвращению в каюту маркиз уже очнулся и слабо ворочался. Председатель дисциплинарного совета без всякой спешки снял камзол и сорочку, затем покрутил запястьями и хрустнул костяшками избавленных от перстней пальцев. Мускулистый торс обильно порос седоватым волосом, с колпаком на голове Гуго смотрелся заправским палачом. Да, судя по его повадкам, кое-что в этом ремесле он действительно понимал.
— Готовьтесь записывать, — распорядился он, указав на стол, а сам опустился на колено рядом с маркизом, сунул руку под мешок, несильно стиснул пальцами шею и беззвучно зашевелил губами. После вдруг ткнул пленника кулаком под ребра, посидел еще немного рядом и поднялся на ноги. — Пульс в норме…
Он невесть откуда достал веревочку с узелками, измерил обхват грудной клетки Вернера, затем отошел к двери и велел принести бочонок воды, ведро и воронку. Мое удивление проделанными манипуляциями оказалось столь явным, что вице-канцлер с усмешкой пояснил:
— Одни считают пытки искусством, но мне больше нравится научный подход.
При этих словах маркиз заворочался, и Гуго приложил его сапогом в живот, а потом сдернул с головы мешок и выдернул изо рта кляп.
— На этот раз правосудия тебе не избежать, выродок! — заявил вице-канцлер и похлопал пленника по щеке. — Как же долго я этого ждал!
— Кто вы? — просипел Вернер и оторвал голову с рассеченной и опухшей скулой от пола, осмотрелся. — По какому праву?! Вы пожалеете! Вас освежуют как свиней, ублюдки!
Гуго Ранит оказался не в настроении выслушивать пустые угрозы и ударил маркиза в солнечное сплетение. Вроде бы ткнул кулаком несильно, но пленник мигом заткнулся и поджал колени к животу.
— Тебя арестовали рядом с замученным до смерти человеком! — объявил вице-канцлер. — Теперь не спасет даже дружба с его императорским высочеством, мерзкий червь!
— Этого так не оставят! Вас всех в казематах сгноят! — выкрикнул аус Саз, которого ввели в заблуждение наши колпаки с прорезями для глаз.
Нехитрый маскарад убедил высокородного изувера, что он подвергся официальному аресту, и Гуго не стал его в этом разубеждать, а подозвал меня:
— Помогай!
Несмотря на попытки брыкаться и сопротивляться, мы усадили маркиза на стул и привязали его к спинке и ножкам прочными кожаными ремнями, потом занесли в каюту бочонок с водой, ведро и жестяную воронку.
— Фальберт Бинштайнер обо всем рассказал, — произнес вице-канцлер. — Нет смысла юлить и запираться.
Маркиз рассмеялся пронзительно и нервно:
— Да кто вы вообще такие?!
Вместо ответа Гуго осенил его святым символом, и жест этот оказался столь красноречив, что пленник яростно задергался в тщетной попытке высвободиться.
— Нет! — зарычал он. — Нет! Нет! Нет!
— Тебя сожгут, вероотступник, — продолжил нагнетать ситуацию председатель дисциплинарного совета, безмерно довольный произведенным эффектом. — Но ты еще можешь покаяться и спасти свою бессмертную душу. Душу, не жизнь.
— Архиепископ знает о моем аресте? — хрипло выдохнул Вернер, враз побледневший как полотно. — Сообщите его высокопреосвященству об этом! Немедленно сообщите!
Гуго ухватился за страх маркиза и повернул допрос в новое русло.
— Сообщим, сын мой. Непременно сообщим. Но сначала тебе придется подписать признание…
— В запределье вас!
Вице-канцлер не стал вступать в бессмысленные пререкания и махнул мне рукой. На пару мы навалились на стул и уложили его на пол, так что лицо поставленного на колени маркиза оказалось прямо перед бочонком.
— Нет! — только и успел крикнуть тот, прежде чем Гуго надавил своей лапищей на затылок и опустил голову пленника под воду.
Председатель дисциплинарного совета начал вести отсчет, когда судороги Вернера пошли на убыль, за волосы выдернул его из бочонка и позволил хлебнуть воздуха, но лишь для того, чтобы тут же продолжить пытку. Действовал Гуго Ранит по непонятной мне системе, и она оказалась эффективной; по крайней мере, когда маркизу дали небольшую передышку, он не стал тратить ее на проклятия и богохульства, а вместо этого крикнул:
— Не имеете права! Это дело Верховного трибу…
Вице-канцлер не дал закончить фразу и вновь макнул пленника лицом в воду, потом выразительно посмотрел на меня. Мы подняли стул, но оставлять его в вертикальном положении не стали и уложили пленника на спину.
— Расскажи нам об остальных! — потребовал Гуго, а когда маркиз сплюнул и хрипло задышал, накрыл его лицо мешком и велел лить на него воду. — Тонкой струйкой, брат мой. Излишнее рвение тут неуместно.
Мешковина намокла, Вернер судорожно задергался, но вице-канцлер легко удержал его на месте. Немного спустя он остановил меня и позволил пленнику хватануть ртом воздуха, а потом велел продолжать экзекуцию.
И все же водные процедуры сломать волю маркиза не смогли. Нам пришлось поднять его и установить стул на все четыре ножки, тогда Молот скомандовал:
— Воронку! — потом добавил: — Держи эту падаль!
Я запрокинул голову пленника и разжал зубы ножом, сильно сколов один, а Гуго всунул в приоткрытый рот воронку и начал лить в нее воду из ведра. Напор был совсем небольшим, но и так Вернер задергался столь яростно, что едва не разломал стул. Пустое! Остановились мы, лишь когда у него заклокотало в горле.
Потом было много чего еще из арсенала церковных дознавателей — мучительного, но не оставлявшего на телах подозреваемых слишком уж явных следов. Гуго никуда не торопился и с пугающей размеренностью ломал сознание пленника, заставляя того потерять всякую связь с реальностью и позабыть обо всем на свете, кроме ответов на интересующие нас вопросы.
Вернер аус Саз оказался крепким орешком и продержался до рассвета, но в итоге изматывающие экзекуции сломали его волю, он начал говорить. А я стал записывать имена, пароли и явки, которые вытягивал из пленника Гуго Ранит.
Предположение Молота угодило точно в цель — именно люди из окружения маркиза по всей империи смущали умы школяров и сколачивали из них секты солнцепоклонников. Одни из этих пропащих душ искренне уверовали в силу языческих ритуалов, других привлекла звонкая монета, которой щедро снабжали неофитов столичные эмиссары. Тех же, кто начинал вызывать подозрения — слишком умных, трусливых или совестливых, — попросту убивали.
— Зачем? — насел на пленника вице-канцлер. — Ради всего святого, как такое в твою голову могло прийти?
— Во славу истинной веры, — едва слышно выдохнул Вернер аус Саз. — Ради власти и очистительного похода…
Маркиз был плох, его неразборчивое бормотание становилось все тише и тише, но потом он вдруг собрался с силами и объявил:
— Император этого так не оставит! Император уничтожит вас всех, жалкие черви! Не спасет архиепископ, никто не спасет!
И мне вдруг вспомнился жетон его телохранителя с эмблемой лейб-гвардии, а следом в душу холодной змеей заползло ужасное подозрение о причастности ко всей этой истории светлейшего государя…
Гуго Ранит стянул с головы колпак, и в глазах маркиза мелькнуло узнавание.
— Постой! — выдохнул он. — Я тебя зна…
Вице-канцлер не дал ему договорить и одним умелым движением свернул пленнику шею; хрустнули позвонки, привязанное к стулу тело дрогнуло и сразу обмякло.
— Рад был личному знакомству, — мрачно усмехнулся Молот, прошелся по каюте, посмотрел на меня. — Император! — с обреченным вздохом произнес он после этого. — Что ж, это все объясняет… Люди напуганы и с радостью поддержат очистительный поход против солнцепоклонников Арбеса, а это идеальное оправдание союза с догматиками. Да еще множество вольных городов и мелких землевладельцев предпочтут не выставлять ополчение, а заплатят в казну отступные. И на эти деньги император наймет ландскнехтов, преданных лично ему…
— И будет повод урезать права и свободы ученого сословия, — добавил я.
— Верховный трибунал создан неспроста, — согласился с моими выводами Гуго Ранит и развел руками. — Ну да на все воля небес! Вы ведь понимаете, магистр, что не в наших интересах предавать огласке услышанное?
— Меня упрекали во многих недостатках, но только не в тяге к самоубийству.
Вице-канцлер кивнул.
— Мы вычистим из нашего стада паршивых овец и не дадим назначить Вселенскую комиссию козлом отпущения. — Он вновь натянул на голову маркиза мешок и вздохнул. — Надо будет только привязать груз к ногам.
— И проткнуть кишки, — подсказал я.
— Тоже лишним не будет, — принял совет Гуго Ранит. — Предосторожности в наше время лишними вообще не бывают…
От пристального взгляда вице-канцлера по спине побежали мурашки, и особо не успокоила даже мысль, что мы теперь с ним в одной лодке. В таких делах никогда не скажешь наверняка, кто поплывет дальше, а кто отправится на корм рыбам…

ГЛАВА 6

Плыть в порт на шхуне не пришлось. Нет, нас не выкинули за борт, просто спустили на воду лодку и доставили прямо к Северной набережной. Солнце к этому времени уже выползло из-за горизонта и раскрашивало облака всеми оттенками розового, дул резкий юго-восточный ветер, причал то и дело захлестывала высокая волна. Прежде спокойно покачивавшиеся на воде чайки с криками носились над крышами домов и с гордым видом восседали на мачтах уже вернувшихся с ночной рыбалки баркасов.
В таверну мы с Микаэлем заходить не стали и по задней лестнице сразу поднялись на третий этаж. Марта, уже одетая, сидела на расправленной кровати и недовольно хмурилась.
— И где же вас носило? — поинтересовалась девчонка, будто имела право подобные вопросы задавать.
— По борделям столичным прогулялись, — немедленно отозвался из своей комнаты маэстро Салазар.
— Очень смешно! — фыркнула Марта, и вместе с тем в ее взгляде что-то неуловимо изменилось.
— Плохим людям глотки резали, — сказал я, не желая тратить время на выяснение отношений, и выложил на стол разряженные пистоли. — Уже уходишь?
— Да, — пробурчала ведьма, нахлобучив на голову шляпу.
— До вечера.
Я хлопнул девчонку пониже спины, и та вроде бы перестала дуться, поцеловала меня на прощанье и отправилась практиковаться во врачевании. Запирать за ней дверь не стал, не стал и заваливаться спать, хоть глаза так и слипались. Вместо этого под доносившийся из соседней комнаты храп Микаэля тщательно вычистил побывавший в воде пистоль, затем зарядил оружие и лишь после этого разулся, кинул камзол на спинку стула и повалился на кровать. Хоть ненадолго глаза сомкнуть…

Разбудил скрип ступней. Меня буквально выкинуло из сна, в руке сам собой оказался пистоль. И тогда в дверь постучали. Едва ли убийцы могли похвастаться столь безупречными манерами, но опускать оружие я не стал, лишь сказал:
— Не заперто!
Скрипнули петли, через порог шагнул круглолицый посланник кардинала Рогана.
— Доброе утро, магистр, — поприветствовал он меня, не спеша проходить в комнату.
— Засов задвинь, — попросил я и отложил пистоль на табурет.
Представитель Канцелярии высшего провидения выполнил мою просьбу, зашел ко мне и спросил:
— Как ваши успехи?
В дверях своей комнаты бесшумно возник Микаэль с обнаженной дагой в руке, огляделся и столь же незаметно подался назад.
— Успехи? — переспросил я и огладил бородку. — Не могу сообщить ничего утешительного. Мы пытаемся установить личность лектора, но пока особых подвижек нет. В реестре осведомителей мастер Юберт не значится, не приходил он в день смерти и на встречу ни с кем из моих коллег. За это ручаюсь.
Круглолицый прижал к груди перетянутый бечевкой пакет и сказал:
— Это весьма… прискорбно.
— Я не чудотворец! — не преминул я осадить собеседника.
— Его преосвященство рассчитывает на вас, — сказал агент догматиков, немного помялся и все же добавил: — Визит императора в Сияющие Чертоги состоится со дня на день, еще до Явления силы. Поторопитесь, магистр.
Я тяжко вздохнул и спросил:
— Что-то есть для меня?
Круглолицый взвесил в руке пакет и положил его на стол.
— Здесь все, что удалось достать. — Он направился к выходу, но уже в дверях обернулся и уточнил: — Помните, как найти меня, если возникнет нужда?
— Площадь Эриха Великолепного, помню!
Человек кардинала Рогана кивнул и вышел в коридор. Когда под ним заскрипели ступени лестницы, из своей комнаты выглянул Микаэль:
— Чего ты кривишься, как от зубной боли?
Я взял со стола пухлый сверток, взвесил его в руке и кинул обратно.
— Просто собирался сегодня продать лошадей и сходить в монастырь, а не работать с бумагами!
— Окстись, Филипп! — укорил меня маэстро Салазар. — Сегодня же воссияние! Из всех барышников работают только сарциане, а они обдерут тебя как липку. Что же до монастыря — представляешь, какая там сегодня толкотня?
— Представляю, — проворчал я, переставил табурет к столу и уселся на него, не спеша развязывая перетянувшую сверток бечевку.
Рыться в бумагах и ломать голову, выискивая в них кусочки мозаики, сейчас нисколько не хотелось. Ничего не хотелось, кроме как завалиться обратно на кровать и бездумно уставиться в потолок. Не спать — нет, сна не было ни в одном глазу, просто лежать и ничего не делать.
Я взглянул на волшебную палочку и невольно поморщился. Слишком уж жесткой встряске подверглось вчера эфирное тело. И вытяжка из корня мандрагоры снять побочный эффект магического отката не смогла — как видно, пропитку жезла и в самом деле следовало обновить. Вот только требуемых ингредиентов под рукой не было, и не имелось нужных связей, дабы купить их на черном рынке; в обычной аптеке такое не продадут. Хотя…
Вспомнился рассказ Марты о скелете в шкафу Эстебана, и я недобро ухмыльнулся, сочтя этот вариант раздобыть корень мандрагоры вполне осуществимым. Но не сейчас, сейчас — бумаги.
— Мик! — окликнул я подручного. — Будь любезен, принеси кипятка.
Микаэль смерил меня пристальным взглядом, но ни о чем спрашивать не стал и спустился в таверну. Чайником он ограничиваться не стал и притащил закопченную кастрюльку. Отлил кипятка в заполненный холодной водой таз, остатками поделился со мной.
— Что рассказал маркиз? — спросил маэстро, достав помазок и бритву. — У сеньора Ранита вчера был такой вид, будто геморрой обострился.
Я начал отмерять в кастрюльку разные травы и попутно ввел в курс дела маэстро Салазара. Тот слушал молча, лишь когда избавился от жесткой щетины и вытер лицо полотенцем, хмуро спросил:
— И ты ему поверил?
— Святые небеса! — страдальчески поморщился я. — Хотел бы я счесть это бредом сумасшедшего, но нет — поверил. Вся эта истерия с солнцепоклонниками играет на руку императору, а репутация у маркиза такова, что в случае разоблачения его сделали бы козлом отпущения без малейшего труда.
— Ну да, ну да, — покивал маэстро Салазар. — Но ты ведь понимаешь, что вице-канцлер этого так не оставит и попытается начать свою игру?
— Было бы странно, если б он не попробовал, — вздохнул я. — В любом случае Молот взял время на раздумье, встречаюсь с ним завтра.
— Знаешь, Филипп, — задумчиво пробормотал Микаэль, — не думал, что когда-нибудь это скажу, но попытайся разобраться с заданием кардинала. Сдается мне, в скором времени нам не помешает убежище на том берегу реки.
— Не каркай!
— Не помешает — не помешает! — повторил бретер, предупредил: — Если понадоблюсь, буду внизу, — и вышел за дверь.
А я наклонил кастрюльку и наполнил кружку настоем, постаравшись не напустить в нее травы, сделал осторожный глоток и с тяжким вздохом распустил узел бечевки. Увы и ах, но замечание Микаэля было отнюдь не лишено смысла. По всему выходило, что империя вступала в эпоху перемен, и едва ли они несли простому люду спокойствие и процветание, ибо, как известно, всякое действие неизбежно встречает противодействие, и светлейшему государю точно не удастся добиться своего, не отправив перед тем недовольных на плаху.
Впрочем, скудность моих представлений о целях и мотивах светлейшего государя низводила любой анализ ситуации до уровня гадания на кофейной гуще, посему я бросил это неблагодарное занятие и принялся разбирать принесенные посланцем кардинала бумаги, к превеликому сожалению, по большей части для моих целей совершенно бесполезные.
В основе своей это были копии свидетельских показаний, протоколов осмотра бывших святых мест и служебные записи из канцелярий епископов, на чьих землях приключились столь невероятные и противоестественные метаморфозы. Работа агентами Канцелярии высшего провидения была проведена просто колоссальная, но единственное, что я мог почерпнуть из этих бумаг, — это даты и кое-какие подробности произошедшего.
Как и сказал кардинал Роган, за последний месяц святости лишились три места, все — в нескольких днях пути от столицы. Первое несчастье приключилось с лесной поляной, прозванной местными кметами Ясным лугом, и особого ажиотажа это событие не вызвало. Слишком далеко то место находилось от оживленных путей, туда и паломники никогда не заглядывали, за исключением некоторого числа жителей окрестных деревень. Но вот при пещере святого Витольда был обустроен одноименный монастырь, и его настоятель не пустил ситуацию на самотек, а дошел до самого епископа. Но время было потеряно, и никаких следов ритуала присланным для ведения следствия каноникам обнаружить не удалось.
Другое дело — Зарьина пустынь! Слишком большой известностью пользовалось это место, его потеря не только пробивала изрядную брешь в казне архиепископа Миенского, но и была чревата таким уроном репутации, после которого только и остается, что уйти в отшельники. Да еще на неизбежных слухах о близящемся конце света непременно начнут как грибы после дождя плодиться секты, и все закончится бунтами и погромами, разоренными деревнями и сожженными церквями. Именно по этой причине и предпринимались беспрецедентные меры, дабы удержать случившееся в тайне, а попутно — не только возродить святость с помощью нетленных мощей, но и разобраться в причинах случившегося. Протоколы по этому случаю были наиболее подробными из всех, а в докладных записках излагались всевозможные версии и гипотезы.
И все бы ничего, но слишком много в них оказалось пустых словес. Ответственные за ведение дела каноники будто пытались скрыть за ними тот простой факт, что и понятия не имели о причинах случившегося. Единственную зацепку сумели отыскать присланные архиепископом егеря, которые при прочесывании окрестностей монастыря наткнулись на следы некоего ритуала. Чернокнижники не сумели полностью стереть вычерченную на земле схему, поскольку почва там сплавилась до каменной твердости, и некоторую часть символов получилось восстановить, но — часть малую, впоследствии следователям не удалось составить из них ни одной полноценной формулы. Судя по брызгам крови и следам волочения по траве тела, была принесена жертва, только и это обстоятельство каноников к разгадке магического действа тоже нисколько не приблизило.
Да и меня, если уж на то пошло. Честно говоря, я весьма утомился разбирать записи, и чем дальше, тем больше по затылку растекалась ломота, предвещавшая острый приступ головной боли. Хотел даже плюнуть на все и спуститься в таверну позавтракать, но тут пошли листы с описаниями обрывочных элементов ритуала и попытками восстановить их взаимосвязь, поэтому решил досмотреть бумаги до конца.
В основе схемы лежал круг диаметром в полдюжины шагов, привязки к осям север — юг и восток — запад установить не удалось, как не получилось обнаружить символов, характерных для формул обращения к запределью. По факту, при таких условиях не мог быть проведен ни один известный науке ритуал осквернения, но я с выводами на этот счет торопиться не стал и продолжил изучать заполненные фрагментами схемы листы.
Потом зажмурился и попытался мысленно воспроизвести в голове общий рисунок, но сразу понял, что ничего из этой затеи не выйдет. Слишком сложная и кропотливая была проведена чернокнижником подготовительная работа, слишком много элементов оказалось безвозвратно потеряно, да и уцелевшие откровенно не сочетались между собой. Кресты, треугольники, звезды с разным количеством лучей, свастики, руны, цифры и тайные символы служили направляющими для потоков силы и своеобразной шпаргалкой для заклинателя, но мне ни о чем не говорили, схема не вырисовывалась.
По крайней мере, изначальной логики ее построения заметить так и не удалось. Наверное, стоило бы обратиться к учебникам и справочникам, да только каноники точно привлекли к расследованию лучших специалистов. Не с моим багажом знаний было пытаться преуспеть там, где потерпели неудачу — или как минимум не добились быстрого успеха — зубры ритуалистики.
В самом низу стопки обнаружились выписки из реестра Сияющих Чертогов о святых реликвиях, подпадавших под данное мной описание, их отложил в сторону. В животе сосало все противней, и я растопил камин, начал скармливать огню один листок плотной писчей бумаги за другим. Избавился от всех протоколов и докладных, затем начал кидать в очаг зарисовки, но прежде внимательно просматривал их, уже не пытаясь сложить в общую схему, просто из желания убедиться, что не пропустил никаких зацепок.
И, как выяснилось некоторое время спустя, — пропустил. Взгляд вдруг зацепился за восьмилучевую свастику, и та показалась неожиданно знакомой. Сам по себе этот с немалым тщанием перенесенный на бумагу языческий символ мне ничего не говорил, озадачил характерный наклон его концов. Нечто подобное раньше видеть уже доводилось, оставалось только вспомнить, когда и где.
И — вспомнил! Только сосредоточился, и почти сразу перед мысленным взором возник янтарный шар размером чуть меньше кулака, чьи бока были сплошь исчерчены сложной вязью магических формул. А группировались они именно вокруг запавшей в память свастики!
Место силы под Стожьеном и бакалавр-чернокнижник Клаус Шеер!
Совпадение? Возможно, но отработать эту зацепку стоило, точнее — стоило выяснить, что удалось разузнать на этот счет ищейкам Кабинета бдительности.
Листок отправился в огонь, за ним последовали и остальные. Я взял со стола выписки по святым реликвиям и отправился завтракать. Микаэль в одиночестве сидел за столом у окна и с тоской глядел на покачивавшиеся за парапетом набережной мачты; рядом с ним стояли кувшин и кружка — как водится, с вином. А вот ни еды, ни даже грязной тарелки не было.
Я покачал головой и велел нести нам жареной рыбы, хлеба, сыра и еще одну кружку. Маэстро Салазар с хмурым видом проследил, как выливается из его кувшина вино, и тяжко вздохнул, но возмущаться не стал. Вместо этого спросил:
— Узнал что-нибудь полезное?
Прежде чем ответить, я сделал несколько длинных глотков и с немалым удовлетворением ощутил, как отступает головная боль.
— Есть одна небезынтересная зацепка, но еще не знаю, с какого бока к ней подступиться.
— И когда же на тебя снизойдет озарение? — с нескрываемым ехидством спросил бретер. — Снизойдет-снизойдет?
Я указал на девицу, несшую к нашему столу блюдо с жареной рыбой, и спокойно произнес:
— Сразу после завтрака.
Микаэль недовольно покрутил носом, но все же от еды отказываться не стал. Лишь проворчал:
— Какой еще завтрак? Обедать впору…
Впрочем, завтракали мы или обедали — не важно, трапеза оказалась сытной и вкусной, после нее меня потянуло в сонливость, но я поддаваться той не стал и выудил из-за обшлага камзола листки с выписками из реестра святых реликвий Сияющих Чертогов. Микаэль воспользовался моментом и вылил остатки вина себе в кружку.
— Не увлекайся, — попросил я и углубился в чтение.
Всего под данное мной описание подошло четыре — а точнее, даже пять! — несших на себе святость драгоценных камня. При этом бусину святой Изольды, выточенную из зеленого аметиста, я отмел сразу: это была именно бусина, да к тому же она хранилась в женском монастыре в далекой Гиарнии. Хризолитовый шар Джерома-чудотворца, напротив, был несколько больше камня в серьге Сильвио де ла Веги и совершенно точно пребывал в сокровищнице Сияющих Чертогов, поэтому принимать его в расчет тоже не стал.
Три оставшиеся реликвии вполне подходили и по размерам, и по основным приметам, тут пришлось внимательно вчитываться в описание.
Око святого Рихора, как именовался немалых размеров изумруд, целиком и полностью соответствовало всем заявленным мной параметрам, но при этом никоим образом не было связано ни с Майнрихтом, ни с орденом Герхарда-чудотворца. Так же, как и с Золотым Серпом или иными южными землями, выходцем из которых предположительно был де ла Вега. Эта реликвия долгое время находилась в собственности княжеского рода Саган, чьи обширные владения находились на спорных землях между Лоранией и Западной Чезией.
С некоторым разочарованием я отложил листок в сторону и взялся за следующий. И вот тут мне в кои-то веки улыбнулась удача. Обладание парными Зрачками ангела приписывалось подвижнику Гисли Благочестивому, который — сюрприз-сюрприз! — использовал их в качестве серег. Более того — хоть эти парные шпинели и хранились в кафедральном соборе Свальгрольма, но, как полагали архивисты Сияющих Чертогов, подлинной реликвией являлась только одна из них. Вторая же пропала около двух веков назад, когда во время морского сражения затонул фрегат с тогдашним королем Фирлана на борту. Что характерно — то сражение проходило с флотом Майнрихта. О-хо-хо…
Я ощутил мимолетный всплеск азарта, но сразу понял, что эта ниточка меня к де ла Веге не приведет. Ангелы небесные, да эти сведения окажутся абсолютно бесполезными даже для Кабинета бдительности! Возможно, Канцелярия высшего провидения на своих землях и смогла бы чего-то добиться, но на этом берегу Рейга окажется бессильна отыскать изворотливого южанина и она.
Вот только любая информация — это товар, и даже бесполезные сведения при некоторой сноровке вполне реально разменять на нужные в расследовании зацепки.
Я задумчиво крутанул на запястье четки, полюбовался желтым отблеском семиконечной звезды и поцеловал святой символ, соглашаясь со своими мыслями.
— Что-то нашел? — поинтересовался Микаэль.
— Нет, пустышка, — отмахнулся я, заткнув бумаги за обшлаг камзола.
— Но?
— Послужит поводом кое с кем встретиться.
Маэстро Салазар влил в себя остатки вина, вытер усы и ожидаемо уточнил:
— И с кем же?
Я не стал делать секрета из наших дальнейших планов и сказал:
— Попробую разговорить Рихарда Колингерта.
При упоминании капитана лиловых жандармов бретера явственно покоробило, и он без всякого энтузиазма спросил:
— И чем может быть полезен этот упырь?
— Идем! — Я решительно поднялся из-за стола и взял с лавки саквояж. — Расскажу по дороге.

Мое предположение о наличии определенного сходства у свастики, обнаруженной на месте проведения ритуала в Зарьиной пустыни, и символа на артефакте бакалавра Шеера маэстро Салазара нисколько не впечатлило. Его беспрестанное ворчание сменилось раздраженным сопением, но и только.
— Свастика есть свастика, Филипп! — попытался воззвать он к голосу разума. — Какие еще углы? Как нарисовали, так и нарисовали! Ну сам посуди — на кой черт нам лишний раз привлекать внимание Кабинета бдительности?
— Отстань! — отмахнулся я, свернул с набережной на боковую улочку и зашагал к дому Эстебана.
Микаэль помянул милость небесную и потопал следом.

В пасть льву сунет голову всяк бесстрашный глупец,
Но зверю нет разницы — есть людей иль овец!

Я проигнорировал двустишие бретера, прошел меж приоткрытых створок ворот в арку и во дворе особняка наткнулся на Уве, который расчертил брусчатку в дальнем углу огромным кругом святого Варфоломея и сейчас вышагивал в нем, тщательно отрабатывая махи волшебной палочкой. Насколько удалось заметить, эфира он жезлом почти не касался, но и так по раскрасневшемуся лицу и обнаженному торсу катились капли пота.
При нашем появлении школяр перестал упражняться и покинул пределы схемы. Когда он пересекал границу круга, незримая стихия мягко колыхнулась и разошлась во все стороны легкими, быстро затухающими подрагиваниями.
— Не переусердствуй только! — предупредил я Уве. — И проверь контур схемы, слишком сильные помехи.
— Проверю, магистр, — покладисто согласился школяр и криво усмехнулся. — Так и так больше заняться нечем. Честно говоря, вы тратите деньги попусту. Марта дни напролет практикуется в целительстве, успеваю позаниматься с ней не больше часа. Скоро полезу на стены со скуки.
— Завтра развлечемся, — уверил я паренька.
Уве мои слова нисколько не воодушевили, более того — явственно обеспокоили. Он кинул быстрый взгляд на дружелюбно скалившегося Микаэля, отошел к каменной ванне, зачерпнул воды и умылся.
— Какие-то конкретные планы? — уточнил он после этого с плохо скрываемой нервозностью.
— С утра продадим лошадей, — пояснил я. — Потом, если будет желание, можешь сходить с нами в монастырь, где растет дерево, под которым когда-то проповедовал Пророк. Еще собираемся в университет, но тебе там делать нечего.
— Как это нечего? — опешил Уве. — Меня ведь пустят в библиотеку, так? Магистр, мне осточертело сидеть в четырех стенах! Я в столице, а ничего здесь толком не видел!
— Кто тебе мешает выйти за ворота? — с насмешливой ленцой поинтересовался Микаэль.
— Заблудиться боюсь, — насупился Уве.
— Хватит вам! — прервал я пикировку и спросил: — Где Эстебан?
И тут же с галереи второго этажа послышалось:
— Здесь, магистр!
Я поднялся по лестнице и без обиняков заявил:
— Не слишком разумно привлекать человека без патента к лечению пациентов!
— У меня есть лицензия. Всю ответственность я беру на себя.
— Речь не об ответственности за лечение без лицензии, — покачал я головой. — Речь о том, что без патента Марта не должна практиковаться в тайных искусствах!
Лекарь огладил черную, с проседью бородку и покачал головой:
— Не думаю, что это приведет к неприятностям, магистр.
— Не думайте, просто прислушайтесь к моим словам! — заявил я. — И даже не сомневайтесь — приведет. В первую очередь лично для вас.
— Я учту.
— Премного обяжете, — усмехнулся я. — И вот еще что: мне нужен корень мандрагоры.
Эстебан в непритворном удивлении округлил глаза и уточнил, решив, будто ослышался:
— Что, простите?
— Корень мандрагоры, — спокойно повторил я.
— Торговля им незаконна! У меня не хранится ничего подобного!
Я указал на вывеску аптеки и многозначительно заметил:
— У вас есть должные связи.
— Нет!
— Да! И умоляю, не разыгрывайте из себя оскорбленную невинность! — Я распустил завязки кошеля и выудил из него три гульдена. — Держите, это с лихвой покроет ваши расходы. Корень передадите с Мартой.
Эстебан посмотрел на вложенные в ладонь золотые монеты, подкинул их и зажал в кулаке:
— Как скажете, магистр…
В голосе лекаря ощущалось откровенное неудовольствие, но я заострять на этом обстоятельстве внимание не стал, похлопал его по плечу и спустился во двор.
— Идем, Микаэль! — позвал бретера, направляясь к арке, и тот зашагал следом. На своего бывшего приятеля он даже не взглянул.

В центральные районы Ренмеля мы, как и прежде, добрались на лодке. Казармы лиловых жандармов располагались на площади Терний в пяти кварталах от императорского дворца, это был неприметный четырехэтажный особняк, мало чем отличавшийся от соседних, разве что нижний ряд узких окон был сплошь зарешечен, да у перекрывавших арку ворот дежурили два бойца в полной боевой выкладке.
Без пропуска пройти внутрь не позволили, а вызванный караульными из кордегардии офицер с ходу объявил, что сеньор капитан в расположении отсутствует.
Легкое подрагивание одной из бусин четок святого Мартина не оставляло никаких сомнений в том, что Рихард находится где-то совсем неподалеку отсюда, но упрекать начальника караула во лжи я не стал, просто сказал:
— Передайте сеньору капитану, что магистр вон Черен располагает сведениями о человеке, чьим расположением интересовался барон аус Барген.
— Вы можете…
— Не могу!
Офицер в лиловом мундире, надраенной до блеска кирасе и столь же ухоженном шлеме с цветастым плюмажем смерил меня пристальным взглядом, но упорствовать не стал, коротко кивнул и скрылся в калитке. Не было его минут десять, и все это время с лица Микаэля не сходила ехидная ухмылка, да только ожидание принесло свои плоды, и в итоге нас все же запустили в кордегардию, где на лавках и за столами расположилась полудюжина мушкетеров дежурной смены.
Мы прошли полутемное помещение и очутились в просторном внутреннем дворе, со всех сторон окруженном стенами особняка. На плацу упражнялись в фехтовании два десятка жандармов; звенела сталь, негромко скрипела амуниция, постукивали по каменным плитам каблуки сапог. Дежурный офицер сопроводил нас до широкой каменной лестницы и первым поднялся на второй этаж, а там указал на нужную дверь и разрешил пройти внутрь.
— Вас ожидают.
Я первым шагнул в кабинет и радушно, пусть и насквозь фальшиво, улыбнулся:
— Давно не виделись, сеньор капитан!
Рихард Колингерт оторвался от стопки бумаг, которую просматривал до нашего появления, и хмуро бросил:
— Чем обязан, вон Черен?
Маэстро Салазар прикрыл дверь, и я без лишних экивоков спросил:
— Все еще разыскиваете неуловимого де да Вегу или информация о нем потеряла былую актуальность? Просто если вы сумели отследить связи бакалавра Шеера, то моя информация…
Капитан тяжко вздохнул и попросил:
— Не заговаривай зубы, вон Черен. Говори, зачем пришел!
Я уселся на один из придвинутых к столу стульев и начал рассказ:
— В силу ряда объективных причин лично я крайне заинтересован в поимке и допросе злоумышленника, известного…
— Ближе к делу! — хлопнул Рихард Колингерт ладонью по столешнице.
Лицо капитана заметно осунулось, а в курчавой каштановой бородке определенно прибавилось седины, так что я решил не испытывать его терпение и ходить вокруг да около не стал, вытащил заткнутый за обшлаг камзола листок и сказал:
— Не помню, говорил или нет, что приметный камень в серьге де ла Веги — это святая реликвия…
Капитан лиловых жандармов шумно выпустил воздух через нос и буквально прорычал:
— Не говорил! Умолчал!
— Просто не придал значения, — уверил я хозяина кабинета.
— Но это действительно так? — подался вперед Рихард. — Готов поручиться, что это была именно святая реликвия, а не зачарованный амулет? Реликвии известны наперечет, это может самым кардинальным образом упростить розыск!
Я выложил на стол листок с описанием Зрачков ангела.
— В свое оправдание хочу заметить, что уже провел некоторые изыскания на этот счет. Наиболее подходящий под описание…
Капитан лиловых жандармов не дослушал меня, сграбастал листок и пробежался глазами по заполнившему его тексту. Судя по кислому виду, особого впечатления тот на Колингерта не произвел. Да было бы странно, случись иначе…
— И откуда же взялось описание этих… Зрачков? — спросил Рихард.
— Всем известно, что наиболее полным реестром святых реликвий обладают Сияющие Чертоги, — скупо улыбнулся я. — Пришлось воспользоваться связями отца и потратить немалую сумму…
— Неужто вам так насолил неуловимый сеньор де ла Вега, чтобы идти на такие траты?
— Он насолил не только мне, но и Вселенской комиссии. Из-за него моим делом занялся дисциплинарный совет!
— Ворон ворону глаз не выклюет!
— Вопрос о высылке в Сваами может дойти и до Верховного трибунала!
Рихард Колингерт кивнул:
— Трибунал — это серьезно, согласен. От них не откупишься!
— Я полагаю, барон аус Барген сможет замолвить за меня словечко, — сказал я, уловив ход мыслей собеседника. — Насколько помнится, его чрезвычайно интересовал сеньор де ла Вега…
Хозяин кабинета с нескрываемым презрением встряхнул полученный от меня листок.
— Побойся небес, вон Черен! Эта писулька не стоит даже бумаги, на которой… — Он вдруг осекся и взглянул на меня как-то по-новому. — Постой! Ты ведь не морочишь мне голову?
— Вовсе нет!
— Тогда, скажи на милость, откуда в Сияющих Чертогах взяли, что тебя интересуют именно Зрачки ангела? Ты ведь не сам рылся в реестре!
Я не удержался и фыркнул:
— Святые небеса! Неужто так сложно описать артефакт, виденный не раз и не два? Примерный размер, предполагаемый материал, внешний вид…
— Вот! — оживился капитан. — Примерно описать! Хочешь сказать, будто под твое примерное описание подошла лишь одна-единственная реликвия?
— Вообще-то их там две…
— Не морочь мне голову, вон Черен! — Капитан от возмущения вновь долбанул ладонью по столу. — Отвечай!
Микаэль расплылся в до невозможности самодовольной улыбке, весь его вид буквально кричал: «Я же тебе говорил, не стоило сюда приходить!»
Но нет — пока что я еще не получил нужных сведений, а потому сказал без угрозы в голосе, скорее просто недобро:
— Не стоит повышать голос, капитан! — и кинул на стол листки с описанием святых реликвий, которые отбраковал, поскольку те не могли иметь никакого отношения к серьге де ла Веги.
Рихард Колингерт хмыкнул и подгреб их к себе.
— И что же тут у нас, — пробормотал он, и не подумав извиниться. — Бусина святой Изольды? Вечно у баб одни побрякушки на уме!
Скомканный листок отправился в корзину для бумаг и почти сразу за ним полетел следующий.
— Шар Джерома-чудотворца? Ну что за люди такие — святые? У нормальных мужиков два шара, не говоря уже обо всем остальном!
Я лишь ухмыльнулся. Капитан лиловых жандармов, будучи человеком разумным, не мог не признать, что де ла Вега, а точнее стоящий за ним орден Герхарда-чудотворца, заполучил именно один из Зрачков ангела, но следующий лист Рихард все не комкал и не комкал и вчитывался в текст как-то подозрительно долго.
— Хольтзениг! — воскликнул он вдруг.
— И что с того? — уточнил я, но ответа на вопрос, чем именно заинтересовала капитана спорная провинция, власть на которую попеременно распространяли то Западная Чезия, то Лорания, так и не получил.
Хозяин кабинета проигнорировал меня, буквально прикипев взглядом к описанию Ока святого Рихора.
— Реликвия рода Саган! — продолжил Колингерт столь благостным тоном, что слова едва не сочились елеем. — Ну кто бы мог подумать!
Капитан лиловых жандармов выскочил из-за стола, быстрым шагом подошел к двери, распахнул ее и рявкнул:
— Густав! Живо сюда!
Послышался дробный топот, Колингерт обернулся и скользнул недобрым взглядом по мне с маэстро Салазаром, но выставлять из кабинета все же не стал, покинул его сам и принялся что-то вполголоса объяснить вестовому.
Микаэль молча указал в сторону двери, я в ответ лишь плечами пожал, и тогда бретер бросил подпирать стену и плюхнулся на стоявший у стены диванчик. Там он принял вид донельзя вальяжный и расслабленный; еще и усы подкрутил, будто собирался на светский раут. Маэстро Салазар определенно пришел к мысли, что по возвращении в кабинет капитан не погонит нас взашей, и оказался прав.
Рихард искоса глянул на моего подручного, но никак его позу не прокомментировал, уселся за стол и принялся задумчиво править ножичком с костяной рукоятью гусиное перо.
— Кто бы мог подумать, вон Черен, что и от вашей ученой братии иной раз может случиться польза, — произнес он, макнул перо в чернильницу и принялся писать, очень медленно и аккуратно.
— Рад был оказать услугу, — хмуро сказал я. — Знать бы еще, в чем именно она заключалась!
— Да уж отыскать де ла Вегу эти писульки точно не помогут! — Колингерт помахал в воздухе запиской, затем скомкал один из двух принесенных мной листков и отправил его в корзину для бумаг.
Я присмотрелся и обнаружил, что на столе осталось описание Ока святого Рихора.
— Тогда что? Какой прок от…
— Святой реликвии, которая принадлежит роду Саган?! — перебил меня вопросом хозяин кабинета и в ответ на недоуменный взгляд экспрессивно хлопнул себя ладонью по лбу. — Милость небесная! Князь Саган входит в свиту герцога Лоранийского!
— И что с того? — нахмурился я. — Какое отношение это имеет к розыскам де ла Веги?
Диванчик за моей спиной скрипнул, и устроившийся поудобней Микаэль подсказал:
— Полагаю, сеньор капитан не может не принимать в расчет тот факт, что отношения между светлейшим государем и означенным герцогом переживают далеко не лучшие времена.
Рихард Колингерт импульсивно вскочил на ноги, дошел до буфета и вытащил из него два бокала, посмотрел на Микаэля и взял еще один. Выставив их на стол, зубами вытянул пробку из початой бутылки вина, выплюнул ее в корзину и предложил:
— Угощайтесь, сеньоры…
Вино оказалось очень даже неплохим, хотя и слишком сухим, на мой вкус. Я одобрительно покивал, затем спросил:
— Причиной размолвки послужила война Лорании с Острихом, я полагаю?
Рихард рассмеялся:
— Причиной? Осада Остриха армией герцога лишь стала последней каплей. Нет, но какова наглость! Император ведь прямо требовал воздержаться от нападения!
Микаэль в несколько глотков влил в себя вино и добавил:
— Поговаривают, герцога вызвали во дворец, а он встал лагерем в Инцхатене и приезжать в Ренмель не торопится, только шлет бесконечные депеши.
— Именно так все и обстоит, — подтвердил капитан лиловых жандармов. — От ставки герцога до столицы — день пути, но он торчит на месте уже вторую седмицу и не спешит пересекать границу Виттена. Еще и наемное войско с собой притащил!
Я вздохнул:
— Мы говорили о Сильвио де ла Веге…
— Мы говорили о предполагаемом сообщнике чернокнижника! — оборвал меня Колингерт. — И этот пособник имеет в своем распоряжении реликвию, полностью подходящую под описание Ока святого Рихора. Если верить твоей справке, а, надо признать, архивистам Сияющих Чертогов в этом отношении вполне можно доверять, Око находится в собственности рода Саган, глава которого тесно связан с герцогом Лоранийским. С одной стороны — опальный герцог, с другой — убийца, заговорщик и чернокнижник. Не самый сильный компромат, но на грядущих переговорах сгодится и такой. Понимаете, к чему я веду, вон Черен?
— Говорите уже прямо! — досадливо поморщился я.
— Все просто. Сейчас мне доставят информацию по семейству Саган, мы подберем наиболее подходящую персоналию, и вы оба под присягой укажете, что этот человек как две капли воды походит на столь насолившего вам Сеньора де ла Вегу. Не сопите так грозно, это все во благо империи!
Я нахмурился и скрестил на груди руки:
— Повесят за лжесвидетельство нас тоже во благо империи?
Капитан Колингерт только отмахнулся:
— Никто не станет доводить дело до суда! Показания лишь пополнят колоду светлейшего государя на грядущих переговорах. Не станут козырем, не льстите себе, просто позволят при необходимости оказать дополнительное давление.
— Князь Саган — вассал герцога Лоранийского, — заметил Микаэль. — Судить его родичей должно в Лорании. И результат разбирательства предрешен заранее.
— Не все столь однозначно, — покачал головой Рихард. — Не стоит забывать, что Хольтзениг — спорная провинция, на которую также претендует Западная Чезия. Это обстоятельство, или, как выражаются сутяги и крючкотворы, правовая коллизия, позволит императору передать дело на рассмотрение в Верховный трибунал. Он для того и создавался, если уж на то пошло.
Я невольно поморщился, и капитан рассмеялся:
— Да, вон Черен! Угодить в жернова правосудия — это очень неприятно даже для родовитых особ, не говоря уже о мелких сошках вроде тебя. Но не беспокойся, в обмен на нужные показания барон аус Барген осадит излишне ретивых клерков. Поверь, у Кабинета бдительности длинные руки!
В это обстоятельство я как раз верил безоговорочно, а вот в долгую память своего собеседника — нисколько, поэтому предупредил:
— Мне понадобятся гарантии.
Рихард кивнул:
— За этим дело не станет, — и принялся откупоривать следующую бутылку вина.

Вестовой вернулся, когда вино уже подошло к концу и Микаэль с нескрываемым интересом посматривал то на капитана, то на прикрытые дверцы бара. Но Рихард счел свой хозяйский долг исполненным и откупоривать новую бутылку не спешил. А вот толстенную папку он распахнул с отнюдь не приличествующей человеку его положения поспешностью и сразу разложил-расстелил на столе простыню склеенного из нескольких частей листа с генеалогическим древом княжеского рода Саган. То сплошь пестрело линиями родственных связей, а также совсем уж мелкими пометками с указанием годов рождения, смерти, наград и титулов.
— Нынешний князь, — указал капитан на один из кружков. — Все его сыновья и племянники на виду, да и староваты они, пожалуй. Сколько на вид было тому южанину?
— Лет тридцать, — предположил я.
Рихард Колингерт азартно потер друг об друга ладонями и склонился над листом.
— Отлично! Сосредоточимся на внуках. Не раз доводилось слышать, что их любят больше собственных детей.
Маэстро Салазар поднялся с диванчика, подошел к столу и спросил:
— А что с реликвией? Она находится в распоряжении самого князя или кого-то из его отпрысков? Для весомости обвинения нужно выбрать правильную ветвь рода.
Хозяин кабинета задумчиво хмыкнул, оставил в покое генеалогическое древо и зарылся в бумаги, чтобы вскоре недовольно скривиться, будто от надкушенного лимона.
— Око святого Рихора в качестве приданого досталось старшей сестре нынешнего князя, которая вышла замуж за графа Басалара из Барги. — Капитан выругался. — Проклятье! Внучатый племянник — это, как говорят кметы, седьмая вода на киселе. Да еще какие-то Басалары из Барги! Хотя… в Лаваре каждый второй принял ересь скопидомства, наверное, так даже лучше…
— И южная кровь, — напомнил я. — Даже особо менять показания не придется!
— И это тоже, — кивнул Колингерт и крикнул: — Густав! — А когда в приоткрывшуюся дверь заглянул вестовой, распорядился: — Тащи все, что есть на Басаларов из Барги! И вот, отнеси донесение секретарю его милости.
Я с любопытством уточнил:
— У вас собственный архив?
— Нет, общий с Кабинетом бдительности. Их здание через дорогу.
И точно — мне припомнился крытый переход на уровне третьего этажа, перекинувшийся к соседнему дому. А капитан тем временем поднялся из-за стола, смерил нас пристальным взглядом и вновь распахнул бар.
— Сопьешься так с вами, сеньоры… — проворчал он, доставая очередную бутылку. — Но за удачу не грех и выпить!
Вот только фортуна неспроста слывет ветреной особой — вино капитана ей по вкусу не пришлось, и принесенное вестовым генеалогическое древо семейства Басалар оказалось куда более куцым, да еще и обрывалось россыпью черных пометок. Мертв, мертв, мертв…
Маэстро Салазар присмотрелся к датам и понимающе кивнул:
— Вспышка черной смерти сорокового года, тогда в Барге умер каждый третий. Только не вижу отметки, что эта линия прекратила свое существование и титул перешел родне.
Рихард Колингерт шумно выдохнул и постучал по одному из имен:
— Род не прервался. Розаура Басалар, которая приходится князю Сагану племянницей, вышла замуж за некоего Питера ван дер Колена из… Лейгдорфа.
Я даже вином подавился от неожиданности.
— А вот и связь с Майнрихтом! — выдал, откашлявшись. — И позиции герхардианцев сильны как раз в южных провинциях королевства. С недавних пор Лейгдорф и вовсе находится под их протекторатом, как мне говорили!
Капитан лиловых жандармов меня словно не услышал.
— В результате брака появился новый род Келен-Басалар. Князь Саган посчитал союз мезальянсом, поскольку супруг его племянницы был хоть и состоятелен, но из нетитулованного дворянства. Зарабатывал тот морскими перевозками…
— Майнрихт! — повысил я голос. — Рихард, ты меня не слышишь? А что, если наш неуловимый Сильвио де ла Вега на самом деле Сильвио Келен-Басалар?
Колингерт залпом опустошил бокал и позвал:
— Густав! Поищи… Нет, просто забери бумаги. Идемте, сеньоры!
Вслед за капитаном мы покинули кабинет и зашагали по коридору, поднялись на третий этаж и через крытый переход попали в здание Кабинета бдительности. Стражу на входе несли лиловые жандармы, и отсутствие у нас пропусков проблемой не стало; Колингерт провел гостей под свою ответственность.
Здесь оказалось куда как оживленнее: беспрестанно сновали из кабинета в кабинет клерки, куда-то важно шествовали чиновники более высоких рангов, доносился из приоткрытых дверей гул голосов. В архив Кабинета бдительности чужакам был вход заказан, туда капитан Колингерт отправился в сопровождении вестового. Сдал полученные дела, вынес тоненькую папочку с надписью: «Келен-Басалар».
— Глава рода и одноименного торгового дома Питер Келен-Басалар, вдовец, — прочитал он вслух. — О детях информация отсутствует, но указано, что семейство располагает пятью торговыми судами, которые ходят по Длинному морю, и двумя дюжинами речных барж для доставки товаров по Рейгу. Штаб-квартира — в Лейгдорфе. В империи представительства имеются в Клиане, Острихе, Барге, Бранене и… Ренмеле. Хм…
— И что на этот счет будет предпринято? — справился я, ощущая нешуточный охотничий азарт.
Рихард Колингерт взвесил в руке тоненькую папочку досье, будто оценивал значимость содержавшейся в ней информации, уставился в потолок и негромко проговорил:
— Схожая по виду побрякушка, южная внешность, майнрихтский след и намек на связь с Лоранией. Увы, сеньоры, с учетом вновь открывшихся обстоятельств придется узнать мнение на этот счет его милости. — Он с укором посмотрел на меня и покачал головой. — Ох уж мне это ученое сословие! Всего-то ведь и требовалось, что сфальсифицировать улики! Но нет же, накрутили одно на другое! Будто без вас дел нет!
Я в ответ только руками развел.

На встречу со статс-секретарем Кабинета бдительности капитан нас не потащил, велел ждать в собственном кабинете, а к двери приставил все того же Густава — человека неглупого и крайне исполнительного. Первым делом маэстро Салазар проверил бар, но тот оказался пуст.
— Ну вот! — с досадой взглянул на меня Микаэль. — Говорил же не соваться сюда!
Я уселся на диванчик, откинулся на удобную спинку и усмехнулся:
— Посмотрим, как ты запоешь, когда прищучим де ла Вегу!
Бретер потянулся потереть лоб, но сразу отдернул руку и отвернулся к выходившему во двор окну, начал следить за упражнявшимися в фехтовании жандармами.
— Прищучим? — фыркнул он. — А прищучим ли?
— Поживем — увидим, — отмахнулся я и взялся за оставленный капитаном на столе листок с описанием Ока святого Рихора, поскольку в первый раз не уделил ему должного внимания.
Впрочем, ничего интересного там не обнаружилось и при куда более тщательном изучении. Разве что позабавила история о том, как страстотерпец использовал камень в качестве вставного глаза — собственный ему выжгли имперские книжники, да еще отметил, что помимо защиты от вражеских чар реликвия наделяла своего владельца способностью проникать за пелену иллюзий; ни мороком, ни даже истинной невидимостью Сильвио де ла Вегу было не обмануть.
Маэстро Салазар меня от чтения не отвлекал, так и барабанил пальцами по деревянному подоконнику до самого возвращения капитана Колингерта.
— Сеньоры! — с порога объявил тот. — Надеюсь, вы не откажетесь оказать содействие верным слугам его императорского величества? Не беспокойтесь, это не потребует от вас ровным счетом никаких усилий.
Микаэль тягостно вздохнул, а я спросил:
— Что нужно сделать?
— Ни-че-го! — по слогам произнес Рихард Колингерт. — Просто никуда не уходите до моего возвращения.
— Возвращения откуда? — спросил я и сам же ответил: — Собираетесь нанести визит в представительство Торгового дома Келен-Басалар?
— Собираюсь, — подтвердил капитан лиловых жандармов, — и обязан исключить любую возможность того, что об этом станет известно кому-либо за пределами этого здания. Нет, слова чести будет недостаточно. Только не для магистра Вселенской комиссии.
Я решительно поднялся на ноги:
— Тогда мы едем с вами. И это не просьба. Или мы действуем сообща, или я принципиально не дам показаний против отпрысков Розауры и Питера Келен-Басалар.
Капитан презрительно фыркнул:
— Неизвестно, есть ли у них дети вовсе! Когда еще мы установим это доподлинно!
— Будто у Кабинета бдительности никого нет в Лейгдорфе! Отправите запрос по эфирному каналу, к вечеру будете знать все наверняка!
— Но…
— Никаких «но»! Мы едем с вами!
Я остался непоколебим, и Рихард сдался.
— Небеса милосердные! — вздохнул он. — Только зарубите себе на носу: это не совместная операция. И не надейтесь даже на упоминание в протоколе!
— Как вам будет угодно, — фальшиво улыбнулся я, нисколько не переживая на этот счет.
Если вдруг случится задержание, без моего упоминания точно не обойдется, ведь никто другой опознать де ла Вегу попросту не сможет. А в противном случае мне таковое упоминание и даром не сдалось.
Из казармы выдвинулись в самой обычной карете с дверцами без гербов и эмблем, правил которой возница в цивильном платье. И столь же неприметный катил следом фургон с парусиновым тентом; туда, будто селедки в бочку, набилась дюжина жандармов, вооруженных короткоствольными пистолями и палашами, в кирасах и шлемах. А вот мы ехали в несравненно более комфортных условиях: по три человека на лавке. На одной со мной и Микаэлем расположился следователь Кабинета бдительности, на противоположной — с его коллегой и капитаном Колингертом соседствовала сеньорита лет двадцати в скромном темно-синем платье, чьи рыжие волосы были собраны сеткой мелкого речного жемчуга, а на одном из пальцев блестел перстень истинного мага — золотой, с янтарной накладкой герба столичного университета.
Острое лисье личико показалось знакомым, и я припомнил, что именно эта сеньорита присутствовала на моем допросе на постоялом дворе при почтовой станции Стожьена. Лаура! Ее звали Лаура.
Ехали молча. Просто тряслись на неровной мостовой и выжидающе посматривали друг на друга, но рта так никто не раскрыл. Все же между нашими ведомствами никогда не было большой любви, да и дружили мы исключительно против кого-нибудь третьего.

Представительство Торгового дома Келен-Басалар владело двухэтажным каменным особняком на северной окраине города. Серое и неказистое, при этом весьма основательное и крепкое на вид строение вытянулось вдоль тихого и спокойного канала, служившего своеобразной границей между цеховыми кварталами и округой, застроенной складами, кожевенными и красильными мастерскими, кузницами и прочими производствами. Несмотря на задувавший от Рейга ветер, над домами там клубилось серое марево, а резкий запах запросто мог сбить с ног неподготовленного сельского жителя.
Насколько я успел заметить, пока карета катила по мосту, задняя стена особняка выходила прямо на канал, и на уровне воды там были смонтированы высоченные ворота, позволявшие лодкам заплывать непосредственно в подвал. От Колингерта это обстоятельство также не укрылось, и, как только мы остановились на углу дома, он первым делом отправил на тот берег пару мушкетеров. После погнал еще четырех жандармов перекрыть выезд со двора и обратился к Лауре:
— Маэстро, сможете при необходимости наложить усыпляющие чары?
Микаэль тут же ткнул меня локтем в бок, припоминая бездарно проведенный коллегами штурм флигеля солнцепоклонников в Риере.
Я его проигнорировал и поправил устроенный на коленях саквояж, а сеньорита Лаура зажмурилась и размеренно задышала, но почти сразу открыла глаза и покачала головой:
— Увы, Рихард, не смогу — дом закрыт от внешнего воздействия. Защита стандартная, у большинства банкирских домов такая, но без ритуала ее не взломать.
Тут уже пришла моя очередь пихать маэстро Салазара.
Капитан Колингерт с неодобрением посмотрел на эту возню и скомандовал кучеру:
— Поехали!
Карета тронулась с места и сразу остановилась у крыльца парадного входа.
— Зайдите и осмотритесь, — приказал Рихард следователям. — Будем ждать сигнала.
Когда полдюжины жандармов выбрались из фургона и рассредоточились вдоль стены, слегка пригибаясь, дабы не маячить шлемами в окнах высокого первого этажа, а следователи скрылись внутри особняка, я решил воспользоваться моментом и прищелкнул пальцами.
— Рихард, а тот бакалавр… Как его? Ах да — Шеер! Не удалось потянуть за эту ниточку? Что говорит его профессор?
— Профессор ничего не говорит. Умер еще прошлой весной задолго до известных событий. А сам Шеер, по словам однокашников, был нелюдимым одиночкой. Ну да тебе ли не знать, что у чернокнижников не бывает друзей? — криво усмехнулся капитан Колингерт, выбрался из кареты и протянул руку, помогая спуститься на мостовую Лауре.
Я хмыкнул, приняв услышанное к сведению, закинул на плечо ремень саквояжа и уже сунулся наружу, как с грохотом распахнулась дверь и на улицу выскочил залитый кровью с ног до головы следователь Кабинета бдительности.
— Там!.. — Крик оборвался, заглушенный гулким хлопком выстрела.
На улицу вырвались клубы порохового дыма, мотнулась простреленная голова, рухнуло на брусчатку безжизненное тело.
И все это — буквально в два удара сердца…

ГЛАВА 7

Жандармы отреагировали на выстрел мгновенно. Ближайший к двери пальнул внутрь из пистоля и сразу отступил под защиту стены, его сослуживец ухватил следователя за ногу и рывком оттянул его от крыльца. Только зря он это — видно же, что наповал…
С грохотом распахнулись ставни на втором этаже, грянул выстрел, и в стенку кареты рядом с головой кучера угодила россыпь картечи. Лошади заржали и забили копытами по мостовой, но с места не сдвинулись, и усатый дядька прицельно жахнул из короткого мушкета по силуэту стрелка. Получивший пулю в грудь злоумышленник вывалился наружу и не упал — повис, зацепившись за что-то ногами.
Вместо него на улицу вылетели, оставляя за собой дымные следы, две ручные бомбы. Один чугунный шар с лязгом отскочил от неровной брусчатки и подкатился к ногам Колингерта; тот не растерялся и зашвырнул его в канал, а вот до другой бомбы никто добежать попросту не успевал.
— Лаура! — крикнул капитан, будто колдунья сейчас могла чем-то помочь.
Пустое! Черный металл серебрился сложной вязью защитных рун!
Микаэль рывком за шиворот затянул меня обратно в карету под ненадежную защиту ее стенок, но я успел заметить, как Лаура вскинула руки и крутнула кистями, сотворив эфирный смерч. И сразу взметнулся в канале высоченный столб воды, а следом рванула и вторая бомба. Взрыв прозвучал непривычно глухо, и дымное облако приобрело форму полусферы, за пределы которой не вылетели ни осколки, ни обломки брусчатки.
Вот только сила действия всегда равна силе противодействия, а колдунья просто не успела сотворить компенсирующих формул, и откатом ее отбросило от кареты на добрый десяток шагов. Отбросило, но не убило. Изо рта, носа и ушей сеньориты Лауры хлынула кровь, при этом она хрипела, пыталась наполнить легкие воздухом и отдавать небесам душу в ближайшее время не собиралась.
В окне второго этажа мелькнуло движение, и я выстрелил навскидку, сразу кинул пистоль на лавку и вытянул из саквояжа следующий. Жандармы вломились в особняк; один распахнул дверь и укрылся за ней, его сослуживцы трижды пальнули внутрь и ринулись в атаку. Дважды грохотнули ответные выстрелы, кто-то взвыл от боли, зазвенела сталь.
— Арн, маэстро на тебе! — крикнул Рихард Колингерт кучеру, а сам обнажил шпагу и рванул за бойцами.
Я с пистолем в левой руке и кинжалом в правой метнулся следом, но не по причине неуместного энтузиазма, а из банального желания поскорее покинуть простреливаемое пространство. Маэстро Салазар от меня не отставал и на бегу беспрестанно изрыгал проклятия и богохульства.
Вестибюль особняка оказался затянут едким пороховым дымом, пол матово блестел потеками крови. Я едва не споткнулся о тело крепкого парня в неброском платье приказчика, немного поодаль с раскроенной от уха до уха глоткой валялся второй следователь, там же кто-то корчился в агонии. Судя по лиловому мундиру, досталось жандарму.
У лестницы на второй этаж разгорелась рукопашная, но бойцы Колингерта легко смяли оборону защитников; последний из них рванул наверх, получил пулю в спину и скатился по ступеням обратно. Из комнаты высунулся ствол мушкета, плюнул дымом и огнем. Заряд картечи прошел над головами жандармов, никого не задев. Дверь с грохотом захлопнулась, лязгнул задвинутый засов.
— Все наверх! Густав и вон Черен — за мной! — проорал капитан и рванул в проход к задним комнатам.
Вестовой бросился следом, поскользнулся на крови и упал, пришлось нам с Микаэлем поднажать. В дальнем конце длинного темного коридора возник человек с мушкетом; Рихард с ходу пальнул в него и прижался к стене, а стоило мне добить подранка, и коридор окончательно затянуло дымом. Боковая дверь неожиданно распахнулась, я парировал удар кинжала разряженным пистолем, ткнул собственным клинком непонятно кого в живот и отступил назад, разрывая дистанцию, но человек преследовать меня не стал, сложился пополам и убрался обратно в свою тесную комнатушку.
Из облака пороховой гари выскочил крепкий парень, замахнулся фальшионом, и Микаэль ткнул шпагой над моим плечом. Острие вонзилось громиле чуть ниже правой ключицы, и тут же капитан Колингерт рубанул по ногам, потом и вовсе пришпилил нападавшего к дощатому полу.
Со двора в коридор ввалились оставленные караулить черный ход жандармы, и капитан указал им на уходящую вниз лестницу:
— Осмотрите подвал!
А мы начали одну за другой проверять комнаты первого этажа и вытаскивать из них перепуганных клерков, укладывать их лицом на пол и вязать за спиной руки. Сопротивления больше никто не оказывал: раненый мною в живот парень скончался от внутреннего кровотечения, а других буйных среди персонала торгового дома уже не нашлось. У людей Колингерта тоже без потерь не обошлось: одному пуля пробила кирасу и уложила наповал, еще двое отделались не слишком серьезными рассечениями. Что касается Лауры, то она пришла в себя и даже пыталась оттереть перепачканное кровью платье, правда, как и следовало ожидать, безуспешно.
Пока мы выводили арестованных из их комнатушек в залитый кровью вестибюль, со второго этажа доносился беспрестанный грохот: жандармам никак не удавалось выломать крепкую дверь, не особо помогла им в этом даже пара притащенных из фургона топоров. А когда наконец удалось врубить петли, внутри раскатисто громыхнул взрыв, и с потолка нам на головы посыпались струйки пыли.
— Ангелы небесные! — выдохнул я, приседая от неожиданности.
— Что там у вас?! — гаркнул Рихард Колингерт.
— Сеньор капитан, они подорвались! — доложил сбежавший по лестнице жандарм. — Бумаги пожгли и подорвались бомбой!
Колингерт грязно выругался и поспешил на второй этаж, но почти сразу обернулся и принялся отдавать распоряжения:
— Густав! Доложи, что с подвалом! Вон Черен, из дома ни ногой! Если кто из арестованных откроет рот, бей нещадно!
Помогать нам с Микаэлем прибежал возница фургона, а кучер умчался в карете за подкреплением и, как подозреваю, с приказом передать по эфирным каналам в Бранен, Баргу, Острих и Кларн распоряжения о незамедлительном проведении обысков в представительствах злосчастного торгового дома.
— И что это было? — негромко спросил меня Микаэль. — Во что мы вляпались на этот раз?
— Ты прекрасно знаешь, во что, — проворчал я, откинув крышку ящичка из-под пистолей. Вынул пороховницу и мешочек с пулями, заводной ключ и начал перезаряжать оружие. — Знаешь ведь, так?
Маэстро Салазар фыркнул, перевернул одного из застреленных приказчиков на спину и покачал головой:
— Волосы отросли, и даже так стрижку сложно не узнать. Помнишь послушников в Регенмаре? Эти молодчики — из добрых братьев! — решил он. — Удивительно, Филипп, но ты в кои-то веки оказался прав!
— Не болтай! — распорядился я и ткнул носком туфли в бок заворочавшегося арестанта. — Лежать!
Наблюдавший за клерками со стороны возница фургона одобрительно кивнул. С улицы вдруг донеслись два выстрела, и мы бросились к двери, готовясь дать отпор подошедшему к противнику подкреплению, но тревога оказалась напрасной. Просто кто-то из запершихся в подвале злоумышленников попытался уплыть по каналу, и оставленные на мосту мушкетеры положили хитрецов прямо в лодке.
Немного погодя к нам спустился капитан Колингерт, и, судя по его перекошенной от бешенства физиономии, защитники второго этажа успели предать огню всю наиболее важную документацию. Зыркнув злобным взглядом по лежавшим рядком арестантам, Рихард ушел в подвал, чтобы четверть часа спустя вернуться оттуда еще более взвинченным, нежели прежде.
— Никуда не уходи! — приказал он, нацелив на меня указательный палец, а потом велел: — Густав, тащи этого за мной!
Вестовой уволок одного из клерков в заднюю комнату, а некоторое время спустя вернулся за следующим. В итоге капитан Колингерт опросил всех арестантов, но, по его собственному признанию, ничего особо важного те поведать не смогли.
— Новые люди появились в представительстве месяц назад, — сообщил он нам. — Только вот никого даже отдаленно напоминавшего де ла Вегу среди них не было!
— Это еще ни о чем не говорит! — вскинулся я.
— Не говорит — не говорит, — поддержал меня Микаэль.
Капитан лиловых жандармов досадливо отмахнулся:
— Мне сейчас не до этого прохвоста! В подвале хранилось три дюжины мушкетов и немногим меньше пистолей, а фальшионов и кинжалов достало бы на целую роту ландскнехтов! Милость небесная! Да хвати духу кому-нибудь подорвать бочонки с порохом, на воздух взлетели бы не только мы, но и несколько соседних домов!
По спине побежали колючие мурашки, Микаэль как-то очень уж нервно оглянулся на входную дверь, а Рихард, словно желая подтвердить свое заявление, сунул мне под нос пистоль с гладким воронением ствола.
— Дрянь и дешевка! — выдал он, подразумевая отсутствие магических формул. — Но три дюжины! А еще — бомбы!
— Лучше бы в подвале обнаружился де ла Вега, — проворчал я.
— Скройтесь с глаз моих! — рыкнул Колингерт. — Все! Проваливайте!
Но только я закинул на плечо ремень саквояжа и двинулся к выходу, капитан спросил:
— Нет, стойте! Вы где остановились? Надо будет все же взять у вас показания.
Пришлось рассказать о таверне на Северной набережной, и тогда нам милостиво разрешили доехать до казармы лиловых жандармов на фургоне, увозившем туда раненых бойцов и крепко побитых клерков торгового дома.
По пути не разговаривали, опасаясь чужих ушей, и, лишь когда зашагали по начавшим утопать в вечерних сумерках галереям, маэстро Салазар начал загибать пальцы:
— Портовый город Лейгдорф и орден Герхарда-чудотворца. Семейство Келен-Басалар и набитый оружием подвал столичного представительства их торгового дома. Князь Саган и герцог Лоранийский, который в контрах со светлейшим государем. А связь между ними всеми — некий сеньор южной внешности со святой реликвией и неограниченными полномочиями. Дело пахнет большой политикой, Филипп!
Я покачал головой:
— Еще ты упустил из виду предосудительный интерес того сеньора к запретным познаниям и содействие, оказанное ему вице-канцлером Вселенской комиссии по этике.
— А было ли оно — содействие? — усомнился бретер. — Быть может, косоглазый книжник просто откупился от Гепарда в Острихе и тот забеспокоился, что ты об этом разнюхаешь?
— Давнишняя взятка не повод, чтобы бросать дела и мчать через всю империю.
— Представь, какой разразился бы скандал, прокляни племянника епископа чернокнижник, ушедший в свое время от наказания из-за попустительства вице-канцлера!
— Ну уж нет! Они явно действовали заодно!
Микаэль в ответ лишь махнул рукой. Так и шли дальше — молча.

На столе в комнате лежал мешочек, набитый молотым корнем мандрагоры, а вот Марта сегодня меня дожидаться не стала. Я не придал этому обстоятельству ровным счетом никакого значения и отправил Микаэля в ближайшую аптеку за льняным маслом и некоторыми другими ингредиентами, необходимыми для приготовления нужного состава, сам разжег в камине огонь и запалил лампу, а то в комнате как-то очень уж быстро начало темнеть.
Кончики пальцев, которыми мял для проверки качества перемолотый корень, буквально зудели, то и дело приходилось сглатывать заполнявшую рот слюну, но я не дал слабину, не стал спешить и подошел к делу со всей возможной обстоятельностью. Проверил, помещается ли волшебная палочка в ведре, потом высыпал опилки из мешочка на лист писчей бумаги и на глаз разделил их на три неравные части.
Самая большая, заметно превосходившая остальные, предназначалась для пропитки магического жезла, вторая по весу должна была пойти на приготовление лака, а из остатков трухи я намеревался сварить зелье для приема внутрь.
Жезл — это полумеры. Негоже мастеру зависеть от костылей.
В носу засвербело, я отвернулся и оглушительно чихнул.
Ангелы небесные! И когда только успел этой дрянью надышаться?
И ведь окно, как на грех, не открыть — иначе сквозняк запросто пустит все мои приготовления, вот уж воистину, по ветру.
Так и тер нос, пока не вернулся с покупками Микаэль, а там вылил масло в ведро, засыпал туда основную часть молотого корня и принялся помешивать вязкий состав волшебной палочкой. Потом притопил ее в помутневшей жиже и занялся приготовлением лака, что требовало куда более тщательного подхода к определению нужных пропорций. Но справился и с этим, а после оставил доходить до нужной консистенции в подвешенном над огнем котелке.
Маэстро Салазар какое-то время с нескрываемым неодобрением следил за моими манипуляциями, затем махнул рукой и отправился к выходу.
— Буду внизу, — предупредил он, закрывая за собой дверь. — Внизу-внизу. Буду-буду.
— Иди-иди, — в тон подручному ответил я, отобрал в кошеле монеты поновее разного достоинства и с помощью аптекарских весов принялся отмерять нужное количество требуемых для обезболивающего зелья ингредиентов, основным из которых был все тот же корень мандрагоры. Затем тщательно измельчил их перочинным ножом, а после начал перетирать в мелкую пыль.
Этот рецепт я продумал, дожидаясь открытия перевала в Рауфмельхайтене, и был он, в силу моих малых познаний в целительстве и алхимии, не слишком сложным, но зато и не требовал специального оборудования; вполне реально было обойтись парой кружек, ложкой да огарком свечи. По сути, я намеревался приготовить эссенцию вытяжки из корня мандрагоры, только измененную для более быстрого усвоения и последующего вывода из организма.
Пришлось повозиться, растирая заправленную перегонным вином кашицу, а после беспрестанно перемешивать ее в процессе выпаривания, но в результате на дне разогретой на свече кружки остались коричневатые комочки, которые я аккуратно собрал в небольшой бумажный сверток. Проверять действие не стал. Это было средство на самый крайний случай, но никак не для повседневного употребления.
Да было уже и некогда. Волшебная палочка успела изрядно повариться в смеси масла и молотого корня мандрагоры, а лак достиг нужной вязкости, так что я извлек жезл из ведра и принялся аккуратными и размеренными движениями кисточки наносить состав на неровную поверхность. Аккуратно, размеренно и очень неторопливо.
Когда закончил эту утомительную возню и наконец распахнул окно, запуская в комнату свежий воздух, было далеко за полночь.

Разбудил Микаэль. Распахнув дверь в мою комнату, он демонстративно зажал двумя пальцами нос и прогундосил:
— Ну и вонь ты тут развел, Филипп!
Я с трудом разлепил воспаленные глаза, оторвал голову от подушки и уставился на подручного.
— Чего тебе? — Голос оказался хриплым, горло жгло так, будто его обработали наждаком.
— Ранняя пташка все зернышки склюет!
— Святые небеса! Микаэль, чего тебе надо?!
Маэстро Салазар усмехнулся и принялся расправлять свои черные усищи.
— Не ты ли собирался сегодня продавать лошадей? Уверяю тебя со всей ответственностью — заниматься такого рода негоциациями имеет смысл с самого утра!
— Изыди! — тяжко вздохнул я, но все же уселся на кровати и потряс тяжелой головой.
В комнате стоял стойкий запах алхимических реагентов, пришлось послать Микаэля вылить в сточную канаву остатки масла, а заодно сполоснуть в проточной воде и ведро, и котелок. И без того надышался за ночь парами сверх всякой меры — тело было словно деревянным.
Пока маэстро Салазар выполнял поручение, я умылся и вновь почувствовал себя человеком. Оделся, собрался и спустился в общий зал, а после миски рыбной похлебки и кружки травяного настоя дурная маета и головная боль отступили окончательно. Микаэль смотрел на меня с нескрываемым превосходством. Он уже успел пропустить никак не меньше двух кружек вина, да и, судя по лихорадочному блеску темных глаз, толком не отошел от вчерашней попойки.
— Не увлекайся, — предупредил я. — Тебе еще на рынке торговаться.
Бретер с недовольным видом поморщился, но, допив остававшееся в кружке вино, требовать добавки не стал и отправился на конюшню. Я же поднялся в апартаменты. Дотронулся кончиками пальцев до оставленного сохнуть на подставке магического жезла, убедился, что лак затвердел, взял палочку в руку, покрутил.
По руке побежали мурашки, словно начали ползать невидимые осы, но ощущения оказались скорее приятными, нежели наоборот; донимавшая последние дни ломота никак себя не проявила. Встав посреди круга святого Варфоломея, я выполнил несколько перехватов и ощутил, как пальцы липнут к неровной поверхности жезла. Впрочем, сотворению эфирных плетений это нисколько не мешало, как не лишало подвижности кисть и растекшееся по ней едва уловимое онемение. Более того — возникло подспудное желание зачерпнуть побольше силы и отработать заклинание из числа самых сложных, но поддаваться ему не стал.
Я быстро собрался и спустился на конюшню к Микаэлю, который к этому времени уже взнуздал коней Уве и Марты. Мы выехали на них за ворота, ведя на поводу осла, и направились к дому лекаря.
Маэстро Салазар что-то негромко напевал себе под нос на родном лаварском, нечто тоскливое о любви, долге и смерти, разбитых мечтах и сердцах. Когда он отказался заезжать во двор, я этому лишь порадовался. Спешился, прошел в арку и махнул рукой сидевшему на скамье школяру:
— Уве, идем!
Парень неспешно поднялся на ноги, пригладил ладонью растрепанную шевелюру светлых волос и водрузил на голову шляпу.
— Я готов, магистр!
— А где Марта? — поинтересовался я.
Уве невесть с чего смутился, быстро оглянулся и сказал, понизив голос едва ли не до шепота:
— Не знаю, какая вожжа ей под хвост попала, магистр, но девчонка со вчерашнего дня не в себе. Ну ее, а?
Я озадаченно хмыкнул и гаркнул:
— Марта!
Вместо ведьмы на галерею второго этажа вышел Эстебан.
— Где там моя подопечная? — спросил я у лекаря.
— Прошу, магистр, не шумите! — умоляюще сложил тот руки на груди. — Соседи могут это неправильно истолковать! Подумайте о моей репутации!
Едва ли меня могли расслышать на улице, но я внял просьбе хозяина и повторил вопрос уже своим обычным голосом:
— Где Марта?
— Читает учебник анатомии. Она чем-то обижена на вас, магистр. Но если хотите…
Я только рукой махнул:
— Ничего срочного, мастер Эстебан! И благодарю, что не оставили мою просьбу без внимания.
Лекарь несколько кривовато и не слишком искренне улыбнулся, а я развернулся и позвал школяра:
— Идем, Уве! Не сочти за неуважение, но тебе придется ехать на осле.
— Ма-а-агистр! — горестно протянул паренек.
— Или иди пешком, — пожал я плечами, и школяр, как человек разумный, принял правильное решение.
Пусть его туфли едва не цепляли носками булыжники, но ехать, даже и на осле, куда приятней, нежели сбивать ноги на неровной брусчатке.
На рынке мы долго не пробыли, да, сказать начистоту, нам с Уве там разве что в кофейне у конной площади довелось посидеть, а торг взял на себя маэстро Салазар. Сначала он расхваливал лошадей и вдвое больше расписывал достоинства осла, потом грозно топорщил усы и отбивал нападки барышника, раз десять порывался уйти и лишь в последний момент оставался, кричал и спорил до хрипоты. Не единожды хватался за рукоять шпаги и в избытке чувств даже обнажил клинок наполовину, но рамок приличия при этом не переходил, разве что пригрозил порубить торговца, предложившего оскорбительно маленькую цену, на куски. Впрочем, публика на рынке повидала и не такое, и за час ожесточенной перепалки единственное, чего Микаэлю удалось добиться, — это не отдать животин за бесценок. Но и это, по столичным меркам, было очень-очень немало.
Ударив по рукам с барышником, маэстро Салазар с гордым видом прошел в кофейню и бросил на стол пару увесистых кошелей — один побольше, другой поменьше. Затем без разрешения сграбастал чашку Уве, выхлебал ее содержимое и скривился:
— Кофе под вонь лошадиного навоза… Брр, мерзость! — Он оглянулся и спросил: — А вина здесь не наливают?
— Нет, — усмехнулся я и убрал кошели в саквояж, а школяру пояснил: — Вернемся — отдам.
Микаэль задумчиво побренчал зажатыми в кулаке монетами, перехватил наши выжидающие взгляды и пояснил:
— Мои комиссионные: по талеру с коня и двадцать крейцеров с осла.
— Весьма скромные расценки, — уверил я насупившегося Уве и поднялся из-за стола.
— Скромные-скромные, — подтвердил бретер, оглядываясь по сторонам.
Уве оставалось лишь кивнуть. Потом он спросил:
— Сейчас в монастырь?
Я вопросительно взглянул на маэстро Салазара, тот прикусил губу и сказал:
— По уму, лучше так. Меньше крюк выйдет. Если только вице-канцлер тебе аудиенцию на какое-то определенное время не назначил.
— Вице-канцлер?! — присвистнул Уве. — А какой из них, магистр?
— Не самый приятный, — ушел я от прямого ответа и махнул рукой. — Ладно, Мик, ищи извозчика. Хотелось бы успеть на утреннюю службу.
— Давайте за мной, — позвал нас бретер и принялся лавировать между рядами, где распугивая грозным видом, а где и расталкивая заполонивших рынок горожан.
Обыватели кривились и потирали отбитые бока, но связываться с бретером не рисковали.
Из толпы мы выбирались долго — на рынок, казалось, собралась половина горожан, причем немалая их часть, повинуясь непонятной мне моде, украсила тульи шляп белыми ленточками или повязала те на запястья. Отмечали себя таковым образом представители всех сословий, не исключая дворян и духовенство. А буржуа позажиточней так и вовсе сбивались в пестревшие белыми повязками группки и что-то оживленно обсуждали между собой.
Стражники делали вид, будто не происходит ничего необычного. Эти битые жизнью громилы на многое привыкли закрывать глаза, вот и припадочного кликушу они обходили стороной. А тот бился на земле посреди расступившейся толпы и то пускал изо рта пену, то пронзительно визжал.
— Язычники! — голосил юродивый оборванец, вертясь волчком. — Язычники среди нас! Славят солнце, приносят ему жертвы, накликают мор и глад! Они среди нас! Сжечь! Сжечь Арбес! Арбес должен быть разрушен!
Неожиданно послышался звонкий шлепок оплеухи, и под ногами зазвенела какая-то заковыристая железка, а неприметный дядька резко шарахнулся в сторону и быстро затерялся среди покупателей.
— Сумку разрезать хотел, — подсказал маэстро Салазар с довольной ухмылкой. — Каков наглец!
Я только головой покачал, поскольку приближения уличного воришки попросту не заметил. Тот оказался на диво ловок и вполне мог добраться до убранных в саквояж кошелей.
— Не иначе, барышник навел! — встревоженно заозирался по сторонам Уве.
— Навел-навел, — согласился с этим предположением Микаэль. — Но что уж теперь? Таковы правила игры. Не зевайте!
Долго извозчика не искали — на небольшой площади клиентов дожидались открытые и закрытые портшезы, коляски и кареты. Нам даже выбирать не пришлось — сновавший по толпе в поисках клиентов мальчишка-зазывала сам углядел нас и привел к одному из экипажей. Столковаться с извозчиком о стоимости проезда получилось без всякого труда, и вскоре мы уже покинули рыночную округу и неспешно катили в плотном потоке карет, возов и верховых.
Не слишком широкая улица влилась в рассекавший город на южную и северную части Староимперский тракт, и с холма открылся вид на серую громаду монастыря Поступи Пророка, немного левее сверкала позолотой шпиля центральная башня Ангельской цитадели, а в стороне над морем черепичных крыш высились корпуса императорского дворца и вспухал огромный купол кафедрального собора, рвалась к небу его колокольня.
Уве даже рот разинул от изумления.
— Великолепно! — негромко выдохнул он. — Просто великолепно!
Тракт пошел вниз, и нас вновь окружили фасады выходивших на него особняков, но школяр так дальше и ехал всю дорогу под впечатлением от увиденного. Когда экипаж миновал треугольную площадь Святого Марка, где по-прежнему в окружении фургонов стояли цветастые шатры циркачей, я привстал и оглядел улицу, которая отсюда просматривалась до самого моста. К распахнутым воротам монастыря стекались прихожане, и было их для буднего дня вовсе даже не мало. Пожалуй, больше собиралось только на службу в кафедральный собор.
— Хорошо, что вчера сюда не пошли, — сказал, проследив за моим взглядом, маэстро Салазар. — Представляешь, какое там столпотворение каждое воссияние?
Я лишь кивнул, а когда извозчик остановился у обочины, сразу предупредил Уве:
— От меня ни на шаг. Если потеряешься, встречаемся у ворот.
— Потеряюсь? — протянул Уве с нескрываемой обидой.
— Потеряешься! — не стал смягчать я формулировок и посмотрел на Микаэля.
Тот задумчиво дернул себя за ус и решил:
— Схожу в то заведение, где мы с Гансом сидели.
— А стоит ли?
— Ненадолго, буду ждать вас здесь.
Я погрозил ему пальцем, ухватил Уве под руку и потянул школяра к воротам. А пройдя через них, двинулся в обход очереди, медленно продвигавшейся к главному входу в храм.
Для мирян была открыта лишь внутренняя площадь монастыря, со всех сторон ее окружали стены и хозяйственные постройки. Уве быстро огляделся и лихорадочно зашептал мне на ухо:
— Магистр! Магистр! А где древо, под которым проповедовал Пророк?
— Позже! — отмахнулся я, направляясь к боковому входу, через который внутрь запускали наиболее состоятельных прихожан.
Гульден, с весомым звоном упавший в ящик для пожертвований, сразу отнес нас в разряд таковых, и молоденький послушник с доброжелательной улыбкой посторонился, освобождая проход.
Мы прошли в неф и замерли у колонны, увитой сложной резьбой. Кругом стояли почтенные сеньоры, почти все отметили себя чем-то белым. У одних это были ленты, розетки и банты, другие ограничились перьями на шляпах либо цветами в петлицах. Тут-то я и сообразил, что это отличительный знак противников сближения империи с догматиками, а точнее — сближения императора и Сияющих Чертогов.
— Узурпатор! — вещал с кафедры плотного сложения старик с раскрасневшимся мясистым лицом, будто сошедший с картин о повседневной жизни монастырской братии. — Ложно истолкованный догмат превратил настоятеля Сияющих Чертогов в местоблюстителя самого Пророка! А вернее — в узурпатора оного! Недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога в запределье! Власть и вседозволенность, грех стяжательства и сластолюбия — вот лишь малые прегрешения этих так называемых понтификов! Бессчетным количеством смертей заплатили мы за их гордыню! И всякий, кто вознамерится навесить ярмо на шею верующим, либо безумен, либо безвольная марионетка в руках князей запределья, которые смущают его разум! А посему он должен быть остановлен и покаран без всякой жалости, невзирая на чины и титулы! Не позволено то никому и ни при каких обстоятельствах, какие мирские блага ни сулило бы предательство истинной веры! И в особенности то не позволено иерархам церкви!
И так далее, и тому подобное. Настоятель монастыря ни разу не упомянул светлейшего государя напрямую и отделывался завуалированными намеками на этот счет, а вот столичного архиепископа обвинял во всех смертных грехах совершенно открыто; под конец еще и призвал того уйти на покаяние в монастырь, попутно высмеяв стремление стать искоренителем ереси солнцепоклонничества.
Уве особо не прислушивался к проповеди и больше глазел по сторонам, любуясь фресками, росписью купола и витражными окнами, да нетерпеливо ерзал на месте в ожидании момента, когда мы уже отправимся преклонить колени перед деревом, под сенью которого некогда проповедовал Пророк. Я же никуда не спешил, смежил веки и очень медленно и плавно погрузился в транс, но привычного удовлетворения от соприкосновения с незримой стихией не ощутил. Эфирное поле в храме оказалось ожидаемо плотным, но при этом слишком уж явственно проявлялись эмоции прихожан; их праведный гнев накатывал штормовыми валами, будоражил сознание и наполнял его иссушающей жаждой справедливости и отмщения. Настоятель монастыря оказался воистину умелым проповедником.
Все бы ничего, но у меня в результате посещения храма разболелась голова, и окончания службы я дожидаться не стал, увел Уве к святому месту. Доступ в приземистое строение со стенами, сложенными из не слишком тщательно отесанных каменных блоков, и купальной крышей обошелся в пять талеров на двоих, и эта сумма, немалая даже для меня, произвела на Уве впечатление куда большее, нежели даже лицезрение с холма центральных кварталов столицы; глаза у него так и округлились. Справедливости ради стоило отметить, что каждое третье воссияние месяца и по большим праздникам доступ к святыне был свободным для всех желающих, но тогда занимать сюда очередь имело смысл еще с вечера.
Вход караулили пяток весьма крепких послушников во главе с монахом из истинных магов, толщина обитых железными полосами дверей и каменные стены в три локтя позволили бы им в случае необходимости выдержать внутри настоящую осаду. Пола как такового в здании не было вовсе, по стенам широкого колодца вилась узенькая лестница — по ней мы и начали спускаться к невысокому раскидистому дереву. Света через узкие прорези окон в куполе почти не проникало, но широкие листья, несмотря на сгустившийся внутри полумрак, оказались на удивление зелеными, их словно бы окутывало незримое сияние.
Головная боль сгинула без следа, а от первого шага на сглаженные голыши по спине и вовсе пробежала нервная дрожь.
— Милость небесная, по этим камням ступал Пророк! — едва слышно прошептал Уве.
Я снисходительно улыбнулся, поскольку здешняя атмосфера не шла ни в какое сравнение с мощью и великолепием Сияющих Чертогов. Впрочем, тут было замечательно и даже чудесно, просто эманации святости начинали ощущаться далеко не сразу, требовалось сделать над собой усилие и отрешиться от мирской суеты, чтобы сполна ощутить даримую ими благость. Мало кто оказывался способен на это, обычно все просто пялились на дерево.
Как пялился на дерево и Уве. А когда он сообразил закрыть глаза и пустить сознание по волнам незримой стихии, нас попросили на выход.
— И это все? — почти беззвучно выдохнул школяр, сразу одумался и не стал нарушать умиротворенность святого места упоминанием уплаченной мной суммы.
Но затылок он при этом поскреб как-то очень уж озадаченно — не иначе прикинул доходы монастыря от непрерывного потока паломников.
— Да, идем! — потянул я паренька к лестнице.
Ангелы небесные! А ведь Уве еще не знает о продаже монахами настоек палой листвы и оберегов из засохших веточек чудесного древа!

На выходе Уве хотел было свернуть к лавке с реликвиями, где вполне мог оставить все вырученное за продажу жеребца золото, но я указал на ворота:
— Идем! Простому магистру не пристало заставлять ждать вице-канцлера.
Школяр поспешил следом и спросил:
— Вы потом в университет? А можно мне с вами? Попробую договориться о посещении читального зала.
Ничем предосудительным я сегодня заниматься не собирался, поэтому кивнул:
— Хорошо.
Вытаскивать маэстро Салазара из кабака не пришлось, он сдержал слово и уже дожидался нас за воротами монастыря. Да еще успел столковаться с извозчиком, так что мы сразу погрузились в коляску и покатили в отделение Вселенской комиссии. Уве, по-своему обыкновению, глазел по сторонам с открытым ртом, а Микаэль благостно улыбался, будто это именно он посетил святое место и проникся его умиротворяющей атмосферой.
— Как сходили? — спросил бретер, многозначительно повертев перед собой растопыренными пальцами.
— Есть о чем подумать, — неопределенно ответил я, не став вдаваться в детали.
Микаэль понимающе кивнул и отложил расспросы на потом. Когда добрались до Вселенской комиссии, он потянул Уве в таверну, а на возмущенный возглас школяра резонно заметил, что едва ли кто-то из столичных коллег выразит заинтересованность в знакомстве с ассистентом магистра-управляющего Риерского отделения.
— Не уверен даже, что они осведомлены о существовании Риера, — ухмыльнулся маэстро Салазар.
Уве надулся, но навязываться мне в спутники не стал и с несчастным видом поплелся вслед за бретером. Впрочем, вид у него скорее был все же отрешенно-задумчивый, нежели обиженный или раздраженный. Пожалуй, школяр только сейчас до конца проникся величием святого места, которое ему посчастливилось посетить.
Я ему отчасти даже позавидовал и отправился на встречу с председателем дисциплинарного совета, заранее настраивая себя на то, что ничем хорошим она для меня не закончится. Пусть мы теперь и повязаны с Молотом кровью, но очень уж тонка грань между соучастником и свидетелем.
Ангелы небесные! Да зачастую ее и нет вовсе!
Но, вопреки опасениям, принял меня Гуго Ранит вполне радушно, даже вышел из-за стола и дружески похлопал по плечу. А потом и вовсе удивил до глубины души, вручив приказ о переводе в канцелярию дисциплинарного совета и патент на должность магистра-ревизора.
— Понимаю, Филипп, — добродушно рассмеялся он, оценив мой озадаченный вид, — что это не совсем то развитие карьеры, к которому ты стремился, но зато не придется дожидаться решения об экстрадиции в Сваами под стражей! К тому же по факту твой переход состоялся еще в Риере, поэтому не забудь получить в кассе жалованье за последний месяц.
— Премного благодарен! — Я выдавил из себя улыбку и спросил: — А что с Верховным трибуналом? Полагаю, теперь мое дело туда не передадут?
Гуго Ранит вернулся за стол, уселся в свое монументальное кресло и лишь после этого соизволил объявить, что канцлер в своей мудрости прислушался к его совету и дал распоряжение не создавать столь опасного прецедента и рассмотреть вопрос об экстрадиции кулуарно.
— С этой стороны вам теперь ничего не грозит, магистр, — уверил меня Молот. — И насчет жалобы епископа Вима тоже можете не волноваться. Но не завывайте о поручении Гепарда. Проигнорировать его не в моей власти, могу лишь по мере сил заволокитить проверку.
Я промолчал, ожидая продолжения.
— Канцлер стар, и одним небесам известно, как долго еще сможет исполнять свои обязанности, — продолжил вице-канцлер. — Если его сменит вон Бальгон, ни к чему хорошему это не приведет. Ни для вас, ни для меня. Про Вселенскую комиссии и не говорю! Согласны?
— Всецело, — склонил я голову, пусть и не далее как вчера заключил с Гепардом сделку о, если так можно выразиться, вооруженном нейтралитете.
— И посему мы должны приложить все возможные усилия, дабы избежать столь прискорбного развития событий, ведь так?
— Несомненно, — вновь ответил я предельно сдержанно.
Ситуация кажется безвыходной, но решительный человек сумеет превозмочь любые сложности, особенно если не боится испачкать рук.
Вице-канцлер откровенно подталкивал меня к выстрелу в спину коллеге, и я всерьез задумался, не пора ли поведать о своих подозрениях относительно связи вон Бальгона с разыскиваемым Кабинетом бдительности официалом ордена Герхарда-чудотворца, но в итоге решил промолчать, поскольку все мои измышления были попросту недоказуемы, а в логических выкладках хватало досадных прорех.
— Подумайте на досуге о решении нашей общей проблемы, магистр, — напутствовал меня Гуго Ранит. — Полагаю, сумею потянуть с проверкой по запросу Гепарда еще седмицу, но рано или поздно ее придется начать.
Ангелы небесные! Вот же вцепился, будто клещ! И ведь придется и в самом деле что-то на этот счет предпринимать. Герберту вон Бальгону доверия нет, а с Молотом мы теперь крепко повязаны, больше чем просто кровью.
Я уже взялся за дверную ручку, но не утерпел и уточнил:
— А солнцепоклонники?
Мой вопрос у Гуго никакого энтузиазма не вызвал, и он ответил предельно сухо:
— Депеши разосланы, работа идет.
Я не стал и дольше испытывать терпение вице-канцлера, поклонился на прощанье и покинул кабинет в совершеннейшем раздрае. Но в кассу перед уходом заглянуть не забыл, деньги лишними не бывают, кто бы что об этом ни говорил.

В университет мы приехали немногим после полудня и декана факультета тайных искусств на рабочем месте не застали — он отправился домой обедать. Пришлось последовать его примеру, благо большинство школяров на лето разъехалось и в ближайшей таверне отыскалось сразу несколько свободных столов. Немногочисленные посетители спокойно ели и пили, никто не пытался перекричать друг друга, не бросался объедками, не вычерчивал мелом на полу и стенах магических формул, не дрался, в конце концов.
Уве быстро смолотил тарелку тушенной со свининой капусты и убежал в библиотеку договариваться о допуске в читальный зал, а вот маэстро Салазар никуда торопиться не собирался и, помимо всего прочего, велел тащить кабатчику кувшин, как он выразился, «самого лучшего вина».
— Проси лучшее и, возможно, не получишь жалкую кислятину, — пояснил свое требование Микаэль, перехватив мой взгляд.
Я кивнул и бездумно покрутил на пальце перстень магистра-ревизора. Выданная в канцелярии временная печатка червонного золота оказалась слишком большой и едва держалась на костяшке. Но тут уж ничего поделать было нельзя — именное кольцо по моим меркам изготовят еще не скоро, а старое пришлось сдать, поскольку приказ о переводе был подписан еще вчера.
Маэстро Салазар с минуту наблюдал за мной, потом спросил:
— И что мы имеем на сегодняшний день?
Соседние столы пустовали, можно было говорить свободно, и все же я до предела понизил голос, слишком уж серьезными неприятностями грозила случайная огласка наших скорбных дел.
— Светлейший государь вознамерился избавиться от диктата курфюрстов в принципиальном для него вопросе выбора наследника. Возложение короны в Сияющих Чертогах — лишь символ, но увидишь — простецы примут все за чистую монету. Духовенство отвлекут идеей очистительного похода, дворянство, как это водится, разделится в своем мнении на этот вопрос, а ученое сословие промолчит. Солнцепоклонники из числа школяров изрядно подпортили нам репутацию.
Маэстро Салазар понимающе усмехнулся:
— Верховный трибунал себя еще покажет!
— Несомненно, — признал я и замолчал. Продолжил, лишь когда кабатчик выставил на стол кувшин с кружками и отошел. — Маркиз аус Саз был той еще тварью, но в уме ему не откажешь. Все рассчитал верно.
— А очистительный поход? — спросил Микаэль, разливая вино. — Только повод собрать армию под знаменами императора?
— Не думаю, — покачал я головой. — Сам же слышал, что орден Северной звезды слишком усилился и начинает посматривать на окрестные земли. Полагаю, именно они и станут ударной силой очистительного похода. Отказаться святые войны попросту не смогут.
— А герцог Лоранийский решил поломать его императорскому величеству игру, да еще привлек на свою сторону герхардианцев…
— У черно-красных тут точно свой интерес, но вот какой? И еще непонятно, как связан с добрыми братьями вон Бальгон. Знать бы, что они затевают, но, увы. Гепарда захватить нереально. Даже думать об этом не стоит.
— В любом случае де ла Веге мы хвост прищемили знатно, — злорадно хохотнул маэстро Салазар, приложился к своей кружке и указал на мою. — Ты пей, Филипп! Пей!
Я сделал глоток и одобрительно кивнул; вино оказалось очень даже неплохим; по крайней мере, водой его точно не разбавляли. Но засиживаться в любом случае не стоило, я осушил кружку в несколько глотков и поднялся из-за стола.
— Допивай и подходи в деканат.
Маэстро Салазар задумчиво покрутил ус.
— А я тебе там нужен?
— Станешь нужен, если получится установить личность лектора, которого видел мастер Юберт.
— Установишь — возвращайся, — спокойно объявил Микаэль.
— Боюсь, к этому времени ты уже упьешься до невменяемого состояния.
Ответом стал смешок.
— Знаешь, чего я боюсь, Филипп? — невпопад спросил маэстро Салазар. — Что у меня снова появится цель в жизни, а я не смогу ради нее бросить вот это все. — И он обвел рукой стол.
— Или бросишь, но возненавидишь себя за это впоследствии, — без всякой жалости произнес я, заставив Микаэля замахать руками в притворном возмущении.
— Изыди!
И я ушел, а уже в дверях столкнулся с расстроенным Уве.
— Для доступа в библиотеку требуется ходатайство канцелярии столичного отделения Вселенской комиссии, — пояснил он причину своего разочарования.
Я кивнул и уточнил:
— Останешься пить с Микаэлем или составишь компанию мне?
— Еще спрашиваете! — фыркнул Уве. — Я с вами, магистр!

На этот раз декан оказался на месте. Плотного сложения сеньор с жестким лицом и светлыми волосами, изрядно оттесненными к затылку глубокими залысинами, воспринял наш визит без всякого воодушевления, да было бы и странно, воспылай он вдруг искренней симпатией к незнакомому магистру Вселенской комиссии по этике. И дело не в какой-то особой предвзятости, просто обычно появление моих коллег сулило университетскому руководству одну только головную боль.
— При всем уважении, магистр, — произнес он, внимательнейшим образом изучив патент, — но за нашим факультетом закреплено сразу несколько магистров, и у них не возникало никаких нареканий к организации учебного процесса.
— Претензий нет и у меня, мастер, — по возможности добродушно улыбнулся я в ответ. — Я магистр-ревизор и представляю здесь канцелярию дисциплинарного совета, которую заботит исключительно должное исполнение нашими коллегами своих обязанностей.
Казенный язык крючкотворов особого впечатления на декана факультета тайных искусств не произвел, и он продолжил гнуть свою линию:
— Какое отношение к вашим внутренним делам имеем мы?
Я перестал тратить время на вежливые экивоки, согнал с лица улыбку и бесстрастным тоном произнес:
— Бакалавр Клаус Шеер! Помните такого, мастер? — Лицо собеседника перекосилось столь явственно, что в ответе не возникло нужды, и я вновь улыбнулся, на этот раз — с нескрываемым злорадством. — Вижу, что помните!
Декан в умоляющем жесте прижал руки к груди и простонал:
— Святые небеса, он-то здесь при чем?! Год минул!
— Еще не минул.
— Шеер получил степень бакалавра тайных искусств ровно год назад! Послушайте, магистр, он был нелюдимым, но не злым и очень старательным. Собирался продолжить обучение, как только заработает достаточно денег. Мы и подумать не могли, что безденежье толкнет его в объятия запределья! Профессор Арнен отзывался о нем исключительно в превосходной степени и собирался оставить при себе до получения степени лиценциата, даже несмотря на стесненность в средствах!
— Но не оставил…
— Лишь потому что умер!
Я неопределенно помахал в воздухе рукой.
— Да-да-да! Все это чрезвычайно интересно, — сказал я, всем своим видом показывая обратное, — но сейчас меня интересуют протоколы заседания кафедр и общих собраний факультета тайных искусств, скажем, за последний год.
Декан округлил глаза:
— Помилуйте, но зачем?
У меня невольно вырвался обреченный вздох.
— Мастер! — произнес я со всей возможной проникновенностью. — Просто предоставьте протоколы и помещение для работы с ними. Со своей стороны могу уверить, что на текущий момент эта проверка касается лишь моих коллег.
— На текущий момент! — с нескрываемым раздражением выдал декан. — На текущий!
Я склонил голову набок.
— Святые небеса! — простонал собеседник и махнул рукой. — Следуйте за мной, магистр!
Мы покинули кабинет и уже в коридоре столкнулись с маэстро Салазаром, благоухавшим перегаром, словно винный бочонок. Декан смерил бретера пристальным взглядом, но промолчал и провел нас в ближайшую аудиторию.
— Сейчас распоряжусь насчет протоколов, — пообещал он и вышел.
Микаэль уселся на подоконник и спросил:
— И что ты собираешься делать?
Я кинул быстрый взгляд на Уве и вдаваться в подробности не стал, провел в голове нехитрые подсчеты и объявил:
— Интересующая нас персона пропустила первое и второе заседания своей кафедры в этом месяце, но присутствовала на третьем. Разумеется, часть лекторов покидает столицу на лето, но мало кто из них возвращается так рано.
Маэстро Салазар замахал указательным пальцем:
— Нет-нет-нет! Лектора могли перехватить до заседания, а не встретить после!
Я был вынужден кивнуть, признавая правоту подручного. А тут еще распахнулась дверь, и ассистент декана внес в аудиторию огромную кипу сшитых листов.
— Протоколы кафедры общей теории магии, сеньоры, — объявил он, тяжело отдуваясь, после того как выложил бумагу на парту.
Маэстро Салазар не удержался и присвистнул, а я мысленно помянул ангелов небесных и попросил Уве:
— Помоги ему с бумагами.
— Есть более простой способ…
— Помоги! — с нажимом повторил я, и школяр возмущенно фыркнул, но оспаривать распоряжение не стал, отправился за ассистентом.
Микаэль соскочил с подоконника, подошел, небрежно пролистнул первый из сшивов:
— Провозишься до утра.
— Не все так плохо, — отмахнулся я, выкладывая из саквояжа письменные принадлежности. — Нет нужды вчитываться в их болтовню, просто составлю список лекторов и вычеркну всех, кто не подходит. Будет несколько совпадений — тоже не беда, сориентируемся по месту жительства.
— А с чего ты взял, что тот лектор сам пачкал свои руки? — поинтересовался вдруг маэстро Салазар. — Он мог просто разработать ритуал и никуда не ездить, как и в случае с тем бакалавром, а значит, пребывать в столице в даты осквернения святых мест.
Я злобно глянул на подручного, Микаэль самодовольно ухмыльнулся и покрутил ус. Сбить спесь с бретера помешал вернувшийся в аудиторию Уве; на пару с ассистентом декана он приволок очередную партию протоколов, кинул стопки сшитых листов на парту и выгнул в пояснице спину.
— Магистр! — страдальчески простонал он. — Есть более простой способ…
— Способ чего? — разозлился я.
— Вас ведь интересуют связи того бакалавра? — ошибочно предположил Уве. — Если его профессор умер, кто согласовывал ему выдачу книг из закрытых для школяров хранилищ? А без этого он не смог бы закончить обучение и получить степень!
Связи злосчастного чернокнижника меня сейчас нисколько не интересовали, но говорить об этом не стал, поскольку решил занять Уве делом, дабы тот не путался под ногами и не отвлекал расспросами. Да и следователи Кабинета бдительности вполне могли упустить из виду библиотечные карточки, вдруг да и получится утереть им нос?
— Займись этим, — разрешил я Уве, и тот явственно заколебался:
— А библиотекарь разве обязан отвечать на мои вопросы?
— Покажешь перстень ассистента. А теперь — кыш! Не мешай работать.
Уве ушел, Микаэль вернулся на подоконник, а я зарылся в бумаги. В бескрайнее море бумаг, поскольку кафедр на факультете тайных искусств столичного университета оказалось превеликое множество. Но истинно говорят, что глаза боятся, а руки делают! Пусть и пришлось потратить больше часа на сортировку протоколов, зато дальше все пошло быстрее, и понемногу начал составляться список лекторов. Я постоянно добавлял новые строчки и никого, памятуя о замечании Микаэля, не вычеркивал, лишь ставил напротив имен пометки с датами посещенных и пропущенных собраний.
А потом прибежал запыхавшийся Уве.
— Магистр, магистр! — замахал он какими-то листочками. — Помимо профессора Арнена, заявки бакалавра Шеера согласовывал только один человек. Профессор Якоб Граб!
— Ну кто-то же должен был это делать, — проворчал я, не разделив воодушевления школяра, смежил веки и помассировал глаза, потом попросил: — Микаэль, проверь.
Уве обиженно засопел, но все же передал библиотечные записи бретеру. Тот бегло просмотрел их и задумчиво хмыкнул:
— Наш юный друг ничего не напутал. Более того — Шеер посещал библиотеку все лето, — сказал маэстро Салазар и бросил жиденькую стопочку листов передо мной. — А попробуй проверить этого отзывчивого профессора! Якоб Граб, кафедра теории эфирных полей.
Я нахмурился:
— Шеера интересовали места силы! Не святые места!
— Разве это не две стороны одной медали? — резонно парировал Микаэль и постучал пальцем по листкам. — Проверь, Филипп! Проверь-проверь!
Тратить время на пустые препирательства я не стал, отыскал протоколы заседаний кафедры теории эфирных полей и выбрал последнее собрание прошлого месяца, где и отчертил ногтем в списке присутствующих фамилию профессора. Начал листать дальше и озадаченно хмыкнул: ни первое, ни второе заседание лета мэтр Граб своим присутствием не почтил и вновь появился в списках лишь в день, когда дежуривший в воротах медицинского факультета педель оказался свидетелем столь заинтересовавшего Канцелярию высшего провидения разговора.
— Интересно. Очень интересно, — пробормотал я.
Бакалавр-чернокнижник Шеер и разворошенные им места силы, официал ордена Герхарда-чудотворца и записи святого Луки, вице-канцлер Вселенской комиссии и препятствование расследованию делишек косоглазого книжника, профессор Якоб Граб и… ритуал уничтожения святости?
Как-то связаны эти обстоятельства друг с другом или просто набор случайностей?
Я даже глаза при одной только мысли об этом закатил. Святые небеса! Да какие могут быть случайности в делах, подобных этому?! Одно ведь к одному собирается!
Одно к одному!

ГЛАВА 8

Опрос вызвавшего подозрение профессора в долгий ящик откладывать не стали, но и предложение Уве выяснить адрес мастера Граба в деканате у нас с Микаэлем поддержки не нашло. И дело было даже не в том, что действовали мы неофициально и на свой страх и риск, а опрос легко и непринужденно мог перейти в допрос с пристрастием.
— Ну нельзя же быть таким прямолинейным! — укорил школяра маэстро Салазар и постучал костяшкой согнутого пальца себя по лбу. — Ты бы еще ему повестку с требованием незамедлительной явки нарочным отправил!
— Это другое! — надулся Уве. — Магистр, ну скажите ему! Не могут же они все быть заодно!
Я только вздохнул и упоминать пресловутую цеховую солидарность не стал, быстро собрал в саквояж письменные принадлежности и черновики, потом все же счел нужным пояснить нежелание справляться об адресе профессора в деканате.
— Уве, как у всякого уважающего себя медика имеется скелет в шкафу, так и у каждого адепта тайных искусств хранятся трактаты сомнительного содержания. Не прямо запрещенного официальными уложениями, а именно сомнительного с точки зрения Вселенской комиссии. Если мы пожелаем узнать, где именно живет мастер Граб, декан отправит кого-нибудь поднять записи, и на выполнение этого поручения уйдет ровно столько времени, сколько понадобится оповестить о нашем интересе профессора, дабы тот привел в порядок домашнюю библиотеку.
— Но что тогда делать? — озадачился Уве.
— Тряхнем казначея, — объявил я. — Сто к одному, за жилье профессора платит факультет.
Так оно и оказалось. Мы не стали ничего объяснять перепуганному казначею, просто велели предоставить для проверки расходные книги и в корне пресекли его попытку поставить в известность декана. К прямым угрозам прибегать не пришлось, Микаэль только начал подрезать ногти дагой, как нам сразу предоставили запрошенную отчетность.
Полагаю, столь удивительная покладистость объяснялась ведением двойной бухгалтерии, но сейчас мне было попросту не до того. После недолгих поисков я отыскал запись о перечислении платы за проживание мастера Граба некоему Людвигу Унцу, который, помимо этого, обеспечивал кровом еще нескольких преподавателей факультета тайных искусств, для виду пошелестел соседними страницами, а потом махнул рукой подручному:
— Порядок. Уходим.
Мы покинули здание, спешно пересекли раскаленную площадь перед главным корпусом и двинулись узенькой тенистой улочкой по направлению к медицинскому факультету.
— Откуда вы знаете, куда идти, магистр? — не сдержал удивления Уве.
— Интуиция, — коротко ответил я и повернул к паперти церкви Святой Зелды, где, как и в прошлый раз, несмотря на полное отсутствие прохожих, сидел заросший клочковатой бородой старый знакомый — попрошайка.
Когда я подошел и кинул ему гнутый грешель, нищий с опаской покосился на маэстро Салазара и уточнил:
— Условия прежние, магистр?
— Прежние, — подтвердил я и спросил: — Где здесь доходный дом Унца?
Побирушка с явственным облегчением перевел дух и махнул рукой вдаль по улице.
— Второй переулок налево, там в арку.
Мы с Микаэлем переглянулись, сочли уточняющие вопросы излишними и отправились в указанном направлении, свернули в нужный проход и нахмурились, не обнаружив там никакой арки. Прошли между глухими стенами домов и очутились на узенькой улочке, которая огибала высокую каменную ограду то ли церковных задворок, то ли частного сада.
— И куда теперь? — растерянно спросил Уве.
— А есть варианты? — проворчал маэстро Салазар и первым двинулся вперед, нервно припечатывая булыжники каблуками сапог. — Ну ничего! Если этот пройдоха заставил нас ходить кругами, живьем с него шкуру сдеру! Дохлого осла ему уши, а не наши денежки!
Вскоре улица перешла в пологую лестницу с широкими ступенями, ограниченными гранитными бордюрами и замощенными уже опостылевшими речными голышами. Мы поднялись по ней, и я указал на арку бокового прохода:
— Полагаю, нам сюда.
Лицо Микаэля разгладилось, он перестал играть желваками, даже дурашливо поклонился, пропуская меня вперед:
— Прошу, магистр!
Небольшой дворик оказался неожиданно уютным, в нем зеленели два чахлых деревца, а вдоль стен по обе стороны от крыльца тянулись длинные клумбы; росли цветы и в вывешенных за окна деревянных ящиках. В тенистом углу стояли круглый столик и несколько плетеных стульев.
Я стянул шляпу и принялся обмахивать раскрасневшееся лицо; близился самый длинный день года, и солнце припекало просто нещадно. Микаэль и вовсе не счел зазорным умыться, подставив сложенные чашечкой ладони под струйку воды, бежавшую из вмурованной в стену трубы. Потом еще и напился и продекламировал, вытирая руки об одежду:

Средь мертвого камня улиц столичных,
Где летним полднем нечем дышать,
Нашелся оазис, зеленый и тихий,
Жаль только, не нальют здесь вина!

— Опять ты все опошлил, — вздохнул я, выставил саквояж на столик под деревьями, раскрыл его и привел в боевое положение курки уложенных поверх вещей пистолей, прижав кремни к боковинам стальных кругов, но распихивать оружие за ремень пока что повременил.
— Неужели это действительно необходимо? — поразился Уве.
— Мы не с библиотечным воришкой беседовать идем и не с торгующим из-под полы сомнительными сочинениями переписчиком, а с подозреваемым в предосудительных связях с чернокнижником! — напомнил я, закинул ремень саквояжа на плечо и двинулся к парадному входу.
Там был закреплен кованый молоточек, но стучать им о медную пластину не пришлось, поскольку никто из местных обитателей не удосужился ни задвинуть засов, ни запереть дверь на ключ. От легкого нажатия она с легким скрипом приоткрылась, и мы прошли в полутемный холл, где пахло сыростью и пылью. В не слишком-то просторной комнате не оказалось ни единой живой души, лишь со второго этажа доносились чьи-то негромкие голоса.
— И где нам искать профессора? — тихо, едва ли не шепотом спросил Уве.
— Сейчас узнаем, — спокойно произнес Микаэль и двинулся к лестнице.
Мы уже начали подниматься, когда наверху показались два местных обитателя. Один — средних лет сухопарый мужчина в неброском платье с худым лицом аскета что-то оживленно говорил спутнику и начал спускаться, не обратив никакого внимания на появление в доме незнакомцев. А вот его собеседник замер на верхней ступени как вкопанный.
Он сбрил бороду, избавился от приметной серьги, а неизменный берет с фазаньим пером заменил широкополой шляпой, и в полумраке помещения я узнал его лишь после непозволительно долгой заминки. Микаэль тоже зазевался; он еще только рванул из ножен шпагу, а Сильвио де ла Вега уже тычком в спину отправил к нам костлявого сеньора и отступил от лестницы вглубь коридора. Маэстро отпрянул в сторону, уклоняясь от столкновения, но неудачно — потерял равновесие, да еще отпихнул товарища де ла Веги прямиком на меня, не дав вскинуть выхваченный из саквояжа пистоль. Удар сбил с ног, мы покатились кубарем, а в следующий миг я врезался затылком в деревянную балясину с такой силой, что из глаз полетели искры. Но пересилил боль, спихнул с себя обмякшее тело и скомандовал:
— Уве! Держи его! — А сам ухватил оброненный пистоль и бросился вслед за ринувшимся в погоню Микаэлем.
— Магистр! — нагнал меня истошный крик школяра уже на последних ступенях лестницы. — Магистр, стойте!
Я обернулся и вскинул оружие, но Уве навалился на худощавого сеньора, и не было никаких причин для паники. Лишь миг спустя стало ясно, что паренек не удерживает пленника, а зажимает колотую рану в его спине. И тот не пытается высвободиться, просто бьется в агонии.
— Ангелы небесные! — выдохнул я, не зная, что предпринять.
Это ведь точно профессор Граб! Сильвио неспроста его кинжалом в спину ткнул!
Сильвио!
Из дальнего конца коридора донеслись стук и треск, и я рванул на помощь Микаэлю.
— Магистр! — продолжил истошно вопить Уве.
Я проигнорировал его крик, повернул за угол и обнаружил, что маэстро Салазар ломится в одну из квартир.
— Давай! — крикнул он, мы прыгнули разом, слаженно ударили плечами и выломали запор. С ходу проскочили тесную прихожую и очутились в гостиной с распахнутым настежь окном.
Микаэль подскочил к нему и выглянул на улицу, злобно ударил кулаком по подоконнику:
— Драного осла уши! Ушел!
Я быстро обежал остальные комнаты, заглянул под кровать и даже проверил платяной шкаф, но Сильвио и в самом деле сиганул в окно.
— За мной! — крикнул я скрипевшему от злобы зубами бретеру и рванул обратно в холл.
Уве зажал рану в спине уложенного на бок профессора каким-то лоскутом, тот уже промок и буквально сочился кровью.
— Да где же вы, магистр?! — вскинулся школяр. — Он умирает!
— Мик, глянь! — скомандовал я, сбежал по лестнице, подскочил к входной двери и запер ее на засов.
Маэстро Салазар без промедления опустился на колени рядом с раненым, оттер плечом Уве и накрыл ладонями рану. Тогда я ухватил школяра за руку, заставил его подняться на ноги и потребовал:
— Проверь, есть ли кто в доме! Да не надо никуда бежать! Ищи ауры!
Едва ли жильцы могли проигнорировать крики и грохот, но между логическими выкладками и точным знанием пролегает слепая зона, из которой запросто может вывалиться случайный свидетель. Не резать же ему потом глотку?
Уве зажмурился и усилием воли вогнал себя в транс, я уловил явственный всплеск эфирного поля, когда сознание школяра вломилось в незримую стихию, а несколько мгновений спустя он мотнул головой и объявил:
— Пусто!
— Следи за двором! — распорядился я и повернулся к маэстро Салазару: — Мик! Что с ним?
— Не жилец, — отозвался бретер. — Перебита печеночная артерия.
Раненый сеньор вдруг перестал стонать и хрипло выдохнул:
— Опоздали! Вы опоздали! Прогресс не остановить!
Я опустился на колени и спросил:
— Профессор Граб?
Тот сипло выдохнул нечто походившее на согласие.
— Он убил вас! — попытался воззвать я к гласу разума. — Убил! Не хотите отомстить?
— Человек слаб… Любой сломается под пытками… Но только не мертвец!
Смех оборвался как-то очень уж резко, и я потребовал:
— Излечи его, Микаэль!
Маэстро Салазар дернулся словно от удара.
— Ты же знаешь, я не могу! Больше не могу! Не выйдет!
Лоскут, которым бретер зажимал рану, сочился кровью, вместе с той утекала сама жизнь, и я надавил на подручного:
— Пять минут! Дай мне пять минут! Не важно, что будет потом!
Якоб Граб вновь выплыл из забытья и лихорадочно зашептал:
— Ничего не скажу! Сами поймете! Все поймут! Все увидят!
Маэстро Салазар посмотрел на меня с мольбой во взгляде, но я подавил неуместную сентиментальность и сказал:
— Делай!
Бретер закусил губу, резко выругался и положил на рану ладони. Профессора выгнуло дугой, и он взвыл так, что зазвенело в ушах. Отголоски целебных чар взбудоражили эфирное поле, и у меня пошла кругом голова, а Микаэль сгорбился, лицо его осунулось, из носа закапала кровь.
Я не стал растрачивать время на пустые благодарности и навалился на Якоба:
— Что вы задумали, говори!
Тот застонал, несколько раз моргнул и уставился на меня неожиданно ясным взглядом.
— Вы, рутинеры, закоснели в заблуждениях и не узрите истину, даже если вас ткнуть в нее мордой! Вы не живете сами и не даете жить другим! Но прогресс сметет всех! Сметет и вашу двуличную комиссию, и лживую церковь. Мы освободим людей!
Я не собирался выслушивать политические манифесты и коротко бросил:
— Мик!
Бретер прижал руку профессора к полу и ударом даги отхватил ему мизинец. Граб снова взвыл, и я начал допрос:
— Шеер! Это ты подбил его распечатывать места силы? Зачем?
— Моя ошибка, — неожиданно легко сознался Якоб, застонал от боли и быстро произнес: — Неточность перевода привела к неверному подходу! Моя вина!
— Чего он должен был добиться? — быстро спросил я.
Профессор замешкался с ответом и до крови закусил губу, пришлось вновь отдать команду Микаэлю. На этот раз Якоб Граб лишился безымянного пальца, и лицо, в которое после исцеления вернулись краски, вновь начало быстро бледнеть и покрываться бисеринками пота.
— Если придется вырезать из вас ответы, меня это не остановит! — пригрозил я и кивнул бретеру, тогда профессор перестал запираться.
— Дело сделано, вам ничего уже не изменить! — хрипло выкликнул он. — Ничего!
— Чего добивался Шеер?
Маэстро Салазар надавил дагой, и Граб забился, лишившись очередного пальца.
— Будьте вы прокляты! — взвыл он. — Солнечный камень! Мы хотели создать солнечный камень! Нашли трактат на староимперском в закрытом хранилище библиотеки, перевели его, но текст содержал неточности! Вот и все!
— Солнечный камень? — прищурился я. — Желали превращать свинец в золото или обрести вечную жизнь?
Я намеренно низвел значение философского камня до обывательских представлений о нем, и профессор не стерпел, буквально выплюнул в меня:
— Глупец! Солнечный камень — квинтэссенция незримой стихии, суть овеществленный эфир! Ваша пресловутая святость, принявшая материальное обличье!
И тут на меня снизошло озарение.
— При сотворении солнечный камень впитывает весь окружающий эфир и лишает место святости? Именно так вы собираетесь уничтожить Сияющие Чертоги?
— Да! — в каком-то даже противоестественном восторге выкрикнул профессор Граб и закашлялся, но совладал с кашлем и просипел: — Диктат веры падет, мы освободим умы людей и расчистим путь прогрессу. Штампы! Мануфактуры! Механизмы! Будущее! И рутинерам вроде вас его не остановить!
— Время на исходе, — предупредил меня Микаэль.
Я ударил профессора кулаком в живот, обрывая монолог, и спросил:
— Какова роль де ла Веги? — заметил недоумение допрашиваемого и поправился: — Тот южанин, кто он?
— Друг, — с тяжелой одышкой ответил Якоб Граб, — преданный нашему делу всем сердцем. Он указал на ошибки и нашел недостающие фрагменты описания. И проведет ритуал, справится и не побоится взять грех на душу… Эту цену придется заплатить ради уничтожения Сияющих Чертогов, ради освобождения всего человечества от оков лживого учения…
Голос профессора звучал все слабее и тише, а потом он и вовсе умолк, на лице выступили кровавые капли пота, запахло гнилостным запахом разложения. Началась агония, и Микаэль отступил, принялся вытирать окровавленные руки каким-то грязным лоскутом. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, крылья крупного носа раздувались, словно размеренным дыханием бретер пытался совладать с бушевавшими в душе эмоциями.
Я тоже встал и спросил:
— Поможешь с обыском?
И тут же встрепенулся наблюдавший через окно за двором Уве:
— Стража!
Возглас этот словно ошпарил меня кипятком.
— Святые небеса! — выдохнул я, не зная, что предпринять.
Сильвио де ла Вега в очередной раз нас переиграл. Не смог натравить собственных головорезов и прислал городских стражников. Тех ведь даже подкупать не пришлось, достаточно было просто наплести об услышанных криках о помощи!
— Надо убираться, — решительно сказал маэстро Салазар. — Эта падаль будет вонять, возникнут вопросы. Плохие вопросы. Я не хочу оказаться в Рейге с камнем на шее.
Миг я колебался, затем окликнул школяра:
— Уве, уходим. К черному ходу, быстро!
Увы и ах, но травмированное смертью близких сознание Микаэля сверх всякой меры извратило его талант целителя. Профессор Граб сгнивал заживо, и куда больше неудачной попытки исцеления наложенные бретером чары походили на жуткую по своей силе порчу. Ту, что чернее безлунной ночи.
Школяр от изумления разинул рот, я подскочил к нему, ухватил за ворот и рывком отправил к дальней двери.
— Пошел! — а сам подхватил саквояж и ринулся следом.
За спиной послышались стук и крики, но стражники не решились с ходу вломиться в дом, и мы сполна воспользовались предоставленной форой. Выскочили через заднюю дверь и припустили наутек, чтобы вскорости затеряться на узеньких улочках, покрутиться немного по району и некоторое время спустя выйти на площадь перед главным зданием университета. Уве попробовал было пристать с расспросами, но Микаэль велел ему заткнуться. Вид у бретера был донельзя недобрый и нервный, школяр счел за благо умолкнуть. Лишь проворчал напоследок:
— Опять эти ваши сомнительные дела, магистр! Секреты, тайны… Не хочу иметь к ним никакого отношения!
Я не обратил на это замечание внимания, взмахом руки подозвал дожидавшегося клиентов извозчика и велел ехать на площадь Эриха Великолепного.
— Я вам еще нужен, магистр? — спросил Уве. — Если позволите, дойду пешком…
— Сиди! — приказал я. — Присмотришь за маэстро Салазаром, пока кое с кем переговорю.
Бретер изогнул бровь:
— С каких пор, Филипп, мне понадобилась нянька? Мне даже собутыльники больше не нужны. Совсем никто не нужен…
— Кроме того, кто не даст тебе впутаться в дуэль! — отрезал я и потребовал у школяра: — Смотри за ним в оба!

На площади маэстро Салазар сразу утянул Уве в приглянувшийся ему винный погреб, а я, как и было оговорено, какое-то время простоял у конной статуи прославившегося своими завоевательными походами императора, потом расположился за уличным столиком ближайшей таверны и заказал жареного мяса и полкувшина красного вина. Уже успел отобедать, когда рядом как бы невзначай остановился круглолицый подручный кардинала Рогана.
— Буду говорить с его преосвященством, — сказал я, не поворачивая головы. — Поручение выполнено, но угроза вполне реальна и пока еще не устранена.
— Ждите, — сообщил агент Канцелярии высшего провидения и отошел от стола.
А я остался пить вино и обдумывать сложившуюся ситуацию.
По всему выходило, что выкрутасы профессора не укрылись от бдительного взора моих коллег, да иначе и быть не могло: пусть Якоб Граб сам и не взламывал места силы, но ритуал разработал именно он, а чем сложнее схемы и формулы, тем явственней проявляется индивидуальный почерк заклинателя. Вот только информация попала не к тому человеку, и хода ей не дали, просто взяли на заметку, решив использовать в своих целях. И вполне логично предположить, что этим «не тем человеком» был вице-канцлер вон Бальгон, который и курировал деятельность магистров-надзирающих. Раздобытые де ла Вегой записи святого Луки позволили направить исследования университетского умника на верный путь, и теперь под угрозой оказались Сияющие Чертоги — место одинаково дорогое догматикам, ортодоксам и мессианам.
Вот это обстоятельство и не давало мне покоя. Де ла Вега — официал ордена Герхарда-чудотворца, так неужели добрые братья ради своих политических амбиций решились уничтожить саму основу веры? Смущал не цинизм задумки, смущали последствия, которые непременно ударят и по черно-красным в том числе! Или они полагают, будто важнее разметать в прах верования мессиан? Кто знает…

Вернулся круглолицый посланец кардинала только через час, когда кувшин опустел и я откровенно тянул время, не желая заказывать новую порцию выпивки.
— Следуйте за мной, — негромко произнес он, проходя мимо стола.
Мы зашли в таверну, через черный ход попали на ее задворки, и сразу подъехала уже знакомая карета. Я забрался внутрь, прикрыл за собой дверцу и склонил голову:
— Ваше преосвященство…
Кардинал Роган протянул костлявую руку, и я поцеловал массивный золотой перстень, а затем поведал всю историю от начала и до конца, закрыв отдельные лакуны своими догадками и предположениями.
— Профессор мертв? — вздохнул кардинал. — Прискорбно. Чрезвычайно прискорбно.
Я промолчал, не видя смысла в оправданиях.
— Но я тебе верю, де Черен, — прозвучало некоторое время спустя. — Интерес герхардианцев вполне очевиден: Фердинанд не только отказал им в военной помощи, но и пригрозил повысить пошлины, если они закроют Лейгдорф для доставки товаров из земель мессиан. Взор светлейшего государя обращен на восток, а не на запад, и на этом вполне мог сыграть герцог Лоранийский. Наряду с черно-красными он кровно заинтересован в срыве сделки Сияющих Чертогов с императором.
— Но не такой же чудовищной ценой!
Кардинал глянул на меня будто на несмышленого ребенка:
— Мало кто устоит перед искушением, когда на кону власть! А в этой игре у каждого участника добрая дюжина мотивов и целей. Уничтожить Сияющие Чертоги — значит поставить на колени и разобщить догматиков, сломать восток и открыть его для завоевания. Но меня беспокоит не глупость и алчность людская, а твоя ошибка, де Черен. Ты упустил исполнителя!
— Но теперь нам известно, кто, как и где! — резонно возразил я. — Официал герхардианцев точно попытается затесаться в свиту светлейшего государя!
— Если только не передаст схему ритуала сообщнику, — легко срезал меня кардинал Роган и надолго замолчал, потом вздохнул. — Но он может и не подозревать, что нам известны эти планы, а изменить внешность не так-то и сложно. Словесный портрет не поможет, нужен человек, который знает его в лицо. Ты, де Черен!
Я только руками развел:
— При всем уважении к вашему преосвященству, я не вхожу в свиту светлейшего государя. Или поставите меня в караул, проверять всех входящих в Сияющие Чертоги?
— Если понадобится — будешь стоять и проверять! — отрезал кардинал. — Но полагаю, в этом все же не возникнет нужды. Мы уведомим Кабинет бдительности, что по донесению наших агентов некто Сильвио де ла Вега намерен сорвать переговоры императора и понтифика. Ты и твой человек — единственные, кто знает его в лицо, они не смогут не привлечь вас к сотрудничеству.
— Если… — Я помедлил, формулируя вопрос. — Если де ла Вега не появится, я смогу увидеться с отцом?
— У тебя есть мое слово и мое письменное дозволение на то, — холодно отозвался глава Канцелярии высшего провидения. — Что тебе еще нужно?
— Да или нет? — прямо спросил я.
— Просто не упусти свой шанс, — заявил кардинал Роган и указал на дверь.
Я миг поколебался, но все же и дальше настаивать на однозначном ответе не стал и выбрался из кареты. Там крутанул на запястье четки, поцеловал святой символ и попросил у небес сил и терпения. А еще — самую малость удачи.
И вот с удачей как раз и не сложилось. Уже на подходе к площади Эриха Великолепного я услышал лязг стали и возбужденный гомон толпы, ускорил шаг, а потом и вовсе перешел на бег, но безнадежно опоздал: за время моего отсутствия маэстро Салазар успел ввязаться в дуэль. Его противник — высоченный светловолосый уроженец то ли Айверга, то ли Хомверга уважал императорские уложения о проведении поединков не больше лаварца, эта парочка не удосужилась укрыться от любопытных взглядов в глухом переулке или на монастырских задворках, а устроила развлечение для всего честного люда.
Я протолкался через окруживших место схватки зевак и прошипел на ухо Уве, который выступал секундантом Микаэля:
— Просил ведь присмотреть за ним!
Школяр вздрогнул, но даже не обернулся, напряженно следя за ходом поединка.
— А что я мог сделать? Он как с цепи сорвался!
У меня вырвался тяжкий вздох. Противник превосходил маэстро Салазара ростом и длиной рук, да еще и орудовал более тяжелой шпагой и легко пресекал все попытки лаварца сократить дистанцию и навязать ближний бой. Но и сам пробиться через искусную защиту моего подручного не мог; Микаэль хоть и не слишком твердо стоял на ногах, но заметно превосходил противника в технике.
В итоге дуэлянты ходили кругами и редкими выпадами прощупывали оборону друг друга. Северянин чередовал высокие стойки и прикрывал левый бок кинжалом, маэстро Салазар держал шпагу острием к земле в обманчиво расслабленной руке. Ни тот ни другой не обращали ни малейшего внимания на крики зрителей и были полностью сосредоточены на поединке. Разве что Микаэль действовал как-то слишком уж небрежно, и проявлялась так отнюдь не уверенность в собственных силах, а банальное опьянение.
Светловолосый здоровяк неожиданно плавным для его сложения движением сместился вперед, клинки с лязгом соприкоснулись, и сразу перешел в контратаку Микаэль. Сшибка вышла столь яростной и быстрой, что неподготовленный наблюдатель едва ли сумел бы хоть что-нибудь различить, а потом северянин отступил и попятился, по его белой рубахе начало растекаться кровавое пятно — там, где клинок маэстро Салазара рассек плечо.
— Дохлого осла уши! — прошипел Микаэль и осел на брусчатку, зажимая порезанное бедро.
Выскочившие боковые усы даги позволили ему блокировать шпагу противника и нанести удар, но и тот, в свою очередь, успел зацепить кинжалом ногу бретера чуть выше колена. Маэстро попросту слишком сильно провалился вперед и не успел вовремя отступить.
Святые небеса! Еще бы ему успеть! Он и на лестнице в доходном доме упал не из-за столкновения с профессором, а просто оступился. Пьяный болван!
— Уве, извозчика! — скомандовал я, опустился рядом с Микаэлем, который зажимал широкий порез над коленом, и прошипел: — Ну ты и осел!
— Да это простая царапина! — возмутился тот.
— Которая вывела тебя из строя на несколько дней!
Маэстро Салазар не нашелся, что на это ответить, лишь скрипнул зубами от боли. Тогда я выудил из саквояжа чистый клочок ткани и наложил на рану повязку. Крупные сосуды оказались не задеты и остановить кровотечение не составило особого труда, но стоило только бретеру подняться на ноги, как он сдавленно охнул и поджал распоротую ногу.
Ранение его противника тоже оказалось не слишком серьезным, товарищи уже уводили северянина с площади. Расходились по окрестным тавернам и зеваки, а вот троица городских стражников, напротив, уверенно двигалась в нашу сторону, и ускакать от них на одной ноге шансов у Микаэля, прямо скажем, было немного.
— Ангелы небесные! — только и выдохнул я, придержав бретера, которого мотало даже не столько по причине ранения, сколько из-за выпитого вина.
Удивительное дело, но на этот раз ангелы не оставили своей заботой, и рядом с нами остановилась карета, на козлах которой сбоку от кучера сидел Уве.
— Быстрее, магистр! — Школяр помог мне затащить на лавку Микаэля, вернулся на свое место и скомандовал извозчику: — Гони!
Маэстро Салазар болезненно скривился, когда карета затряслась на неровной мостовой, но от стона удержался и в своей извечной манере выдал:

Вино коварнее змеи и слаще лести,
Стирает страхи, дарит людям ясность мысли,
Но то обман! Не страх убит, а осторожность,
И сердце проткнуто клинком… Моя оплошность!

Я закатил глаза и выпустил воздух через судорожно стиснутые зубы.
Святые небеса, грехам моим несть числа, и душа обречена на вечные мучения в запределье, но это ведь после смерти, так? При жизни-то зачем?!

До особняка Эстебана домчались без остановок. Там я поручил Микаэля заботам Уве, а сам задержался заплатить извозчику. Бородатый дядька придирчиво оглядел лавки и пол, выискивая капли крови, ничего не нашел и все же заломил двойную иену. Я с сомнением посмотрел на него, но в итоге решил не мелочиться, заплатил без споров и торга. А только зашагал к арке, и со двора донесся крик Микаэля:
— Ты что творишь, бестолочь?!
Я поспешил на шум и обнаружил маэстро Салазара уложенным на лавочку, рядом смущенно топтался Уве, а Марта стояла, уперев руки в бока.
— Чего ты блажишь? — возмутилась она. — Я просто рану закрыла!
— Нельзя со мной так, дура! — выдал Микаэль, судорожно подергивая раненой ногой. — Вина разогрей и тащи иголку с ниткой, сам все сделаю!
К нам выбежал Эстебан, следом из лавки вышел его тесть-аптекарь, они увели бретера в дом, а я раскрыл саквояж и кинул Уве кошель с золотом.
— Марта! — окликнул я девчонку, уже поднявшуюся на галерею второго этажа.
— Да?
— Твои деньги!
Ведьма глянула исподлобья, но все же спустилась и протянула руку за кошелем.
— Ну и какая муха тебя укусила? — спросил я, вкладывая в девичью ладонь увесистый кожаный мешочек.
Уве что-то неразборчиво пробурчал и спешно ушел в дом, а Марта недобро засопела, но отмалчиваться не стала и обвиняюще произнесла:
— Ты запретил мне практиковаться!
— Я запретил использовать магию, — возразил я. — Режь, промывай, зашивай, делай примочки. Учи анатомию. Тебе есть чем заняться.
Высокие скулы ведьмы проявились еще сильнее, тонкие бледные губы превратились в ниточку, серые глаза блеснули льдом.
— Магия лучше! — заявила Марта. — Резать и зашивать может любой коновал, а я исцеляю людей, спасаю жизни! Эстебан говорит, у меня настоящий талант!
Захотелось отвесить девчонке затрещину, и сдержать этот порыв удалось с превеликим трудом.
— У тебя есть талант, но нет патента! — подался я вперед. — Донос не просто сломает тебе жизнь, он ее предельно укоротит!
— Да кому…
— Уж поверь, найдется кому! — отрезал я. — В столице у моих коллег хватает осведомителей. Эстебан умоет руки, он просто отделается штрафом, а тебя запрут в каменный мешок и выбросят ключ!
Но мои увещевания действия не возымели.
— С каких пор ты стал таким правильным? — прошипела Марта. — Ты заставил Эстебана достать корень мандрагоры! Я по секрету рассказала о скелете, а ты воспользовался этим! Ты всех используешь!
Я улыбнулся, и улыбка вышла… недоброй. Ведьма попятилась, но за ее спиной оказалась стена.
— А с каких пор ты сама стала такой паинькой? — прошептал я, стиснув пальцами тоненькую девичью шею. — Уже забыла, как мы познакомились? Кто кого использовал и кто кого ткнул в спину ножом, напомнить? Не строй из себя оскорбленную невинность, мы такие, какие есть!
Я уставился в серые, с холодной льдинкой глаза Марты, и та потупилась.
— Так и будешь вспоминать тот случай, да? — спросила она, нервно сглотнув слюну. — Люди меняются в лучшую сторону!
— Даже если решишь оставить позади мирскую суету и уйти в монастырь, сначала…
— Получи патент! — вздохнула ведьма и убрала с шеи мою ладонь. — Но зачем куда-то ехать? Эстебан говорит, что Ренмельский университет — лучший во всем мире! Я могла бы учиться здесь!
Эстебан то. Эстебан это… Не могу сказать, что ощутил укол ревности, но и настроения мне постоянные упоминания лекаря отнюдь не улучшали.
— Кафедра истиной магии Кальворта превосходит местных профессоров на голову, — сказал я, слегка отодвигаясь от притиснутой к стене девчонки. — А практиковаться с ученическим патентом ты сможешь где угодно. Эстебан тебе для этого не нужен.
— Здесь ты присмотришь за мной! А в Кальворте я буду совсем одна!
— Там с тобой будет Уве, а где буду я — ведомо одним небесам. Подумай об этом.
Марта шмыгнула носом, но, прежде чем уйти в дом, все же пообещала:
— Подумаю.
Я только плечами пожал, развернулся и зашагал со двора. У меня были заботы поважнее, нежели вразумлять взбалмошную девчонку. Вот только и бросить ее на произвол судьбы не имелось никакой возможности, слишком уж крепко связала нас судьба. Да, положа руку на сердце, делать этого и не хотелось.
Я — рутинер. Я цепляюсь за прошлое и не желаю отпускать то, что попало мне в руки. Ненавижу новшества, поскольку в моей жизни те оборачиваются одними только неприятностями и пролитой кровью, и куда чаще мои помыслы занимало прошлое. В основном допущенные ошибки.
Ангелы небесные! Да я поставил на кон собственную душу, желая обеспечить достойное посмертие брату! И обеспечу. Непременно обеспечу…
Поднявшись в свою комнату, я встал у окна и посмотрел на гладь Рейга с невысокими волнами, отметинами парусов и мельтешением чаек. Одиночество. Всегда считал, что мне никто не нужен, но сейчас ощутил самое настоящее одиночество.
Сначала ушел Хорхе Кован, теперь какое-то время придется обходиться без маэстро Салазара. Уве — отрезанный ломоть, у него своя судьба. Марта? Сказать по правде, был бы рад, приди она сегодня ночью. Но не придет.
Да и небеса с ней!
Мне никто не нужен! Никто!
Я разделся донага, оттащил в сторону коврик, открыв нарисованный на полу круг святого Варфоломея, и решительно ступил в его центр. Волшебная палочка лежала в руке как влитая, сгустившийся внутри магической схемы эфир мягко подался, повинуясь плавному жесту, и я выбросил из головы все проблемы и заботы, принялся вычерчивать затейливые петли и вязать узлы.
Во всем мире остались лишь я и магия.
Хорошо!

ГЛАВА 9

Разбудил скрип рассохшихся ступеней. Ночью, еще до рассвета. Я уселся на кровати, взял в левую руку магический жезл, в правой стиснул рукоять пистоля и прислушался.
Ангелы небесные! Ну теперь-то что еще?
Выследил и решил нанести упреждающий удар Сильвио де ла Вега?
От этой мысли на спине выступила испарина и лихорадочно застучало сердце, но в предутренней тиши был отчетливо слышен каждый звук, и очень скоро стало ясно, что по лестнице поднимается только один человек, и поднимается он совершенно спокойно, не крадется и не таится. Потом и вовсе раздался требовательный стук в дверь.
— Кто? — спросил я, не спеша отпирать.
— Срочная депеша от капитана Колингерта!
Прозвучавший с лестничной клетки голос оказался мне определенно знаком, так что я попросил немного обождать, запалил лампу, натянул штаны и лишь после этого отпер дверь. Сразу отступил вглубь комнаты, укрыв за корпусом руку с пистолем, но пускать оружие в ход не пришлось: через порог и в самом деле шагнул Густав — вестовой капитана лиловых жандармов.
Он протянул конверт, я отошел к столу, взломал сургучную печать с эмблемой Кабинета бдительности и вытянул листок всего лишь с парой строчек текста. Послание было кратким до полной прямолинейности: барон аус Барген просил незамедлительно прибыть в его ведомство по вопросу государственной важности магистра вон Черена и его ассистента, маэстро Салазара. А дабы у меня не возникло искушения проигнорировать приглашение, ниже подписи статс-секретаря Кабинета бдительности присутствовала виза канцлера Вселенской комиссии по этике. Сочетание, надо сказать, не самое обычное.
Я разыграл безмерное удивление и обратился за пояснениями к вестовому, но тот и сам ничего не знал; в планы высокого руководства его не посвящали, лишь на словах попросили предупредить, что оружие с собой брать не следует.
— Вообще? — нахмурился я, поскольку происходящее очень уж походило на арест.
Неужто в Канцелярии высшего провидения завелись предатели? Или кардинал Роган сыграл представление слишком прямолинейно, чем и вызвал подозрения на мой счет?
— Кинжал можете оставить, — пояснил вестовой. — Остальное выдадут при необходимости.
— Выдадут? При необходимости?
Но Густав решил, что и так сболтнул лишнего, поэтому просто развел руками. Я не стал и дальше наседать на него и быстро собрался, а оружие и волшебную палочку запер в сундук. При этом не преминул сунуть за голенище сапога артиллерийский стилет; выходить из дому с одним только кинжалом на поясе было на редкость неуютно.
— А ваш ассистент, магистр? — поинтересовался вестовой, когда я подошел к двери.
— Ранен на дуэли, — сообщил я, запирая дверь.
Мы спустились по скрипучей лестнице и вышли на улицу, где нас дожидался еще один жандарм. Для меня и Микаэля была приготовлена пара лошадей, поэтому будить хозяина и просить его отпереть конюшню не пришлось. Просто забрались в седла и под звук копыт по мостовой поскакали по только-только начавшей просыпаться столице.

В резиденцию Кабинета бдительности нас запустили через служебные ворота, а там Густав сдал меня с рук на руки клерку, столь важному на вид, словно от перекладывания им с места на место докладных записок и донесений зависела ни много ни мало судьба империи. Впрочем, со мной напыщенный юнец обращался со всем почтением; да оно и немудрено: кого попало на аудиенцию к главе всемогущего ведомства в столь ранний час не пригласят.
В приемной тоже обошлось без заминок, и меня незамедлительно препроводили в рабочий кабинет барона аус Баргена — просторный и, должно быть, очень светлый, а сейчас озаряемый неровными всполохами пяти или шести дюжин свечей в хрустальной люстре и нескольких канделябрах.
Одну из стен занимала карта империи и окружающих земель со множеством разноцветных флажков, отмечавших города и веси. Я невольно засмотрелся на нее и не сразу обратил внимание на собравшуюся в кабинете публику.
— Ваша милость! — поклонился барону после непозволительно долгой заминки. — Сеньоры…
— Вон Черен, налей пока себе выпить!
Помимо статс-секретаря Кабинета бдительности и капитана лиловых жандармов, на совещании присутствовали полдюжины солидных сеньоров; все они столпились вокруг стола, но не рабочего, а установленного отдельно. На нем с поразительным тщанием был сооружен макет центра Ренмеля со всеми холмами, площадями, каналами и кварталами. В глаза сразу бросились императорский дворец, соединенный крытым переходом с наростом Ангельской цитадели, громада кафедрального собора и протянувшаяся через реку полоса Великого моста.
На макете тоже с избытком хватало флажков, но я не стал приглядываться к ним и отошел к бару. Разговоры почтенной публики точно не предназначались для посторонних ушей, так зачем отягощать свою жизнь чужими секретами? Чужие секреты стоит выведывать тайно, а никак не стоять и не внимать им в открытую. Могут ведь и нож в спину загнать впоследствии, когда стану не нужен. Мне участие в этом мероприятии и без того не слишком высокие шансы на долгую счастливую жизнь сулит…
Я привычным движением крутанул четки, поцеловал святой символ и от любезного разрешения хозяина промочить горло отказываться не стал. Выбрал уже початую бутылку, позолоты на этикетке которой хватило бы на половину гульдена, выдернул пробку, плеснул на донышко красного вина, сладкого и крепленого, пригубил и наполнил бокал на треть.
После отошел к окну, вид из которого открывался не только на соседнее здание и узенькую улочку, но и на краешек площади перед императорским замком, и с удовольствием отпил вина. Тусклая рыхлая луна еще висела над городом, и невольно я порадовался, что в сундуке припасена бутылка рома, будто сейчас это имело хоть какое-то значение.
— Магистр!
Я обернулся и обнаружил, что, погруженный в свои мысли, упустил момент окончания заседания. Следователи направились к выходу, компанию барону и капитану составил только самый молодой из них. Лицо с жиденькими усиками над верхней губой показалось знакомым; модно одетый сеньор с повязанным на шею шелковым платком перехватил взгляд и шагнул навстречу.
— Вильгельм вон Ларсгоф, — протянул он руку с взметнувшейся кружевной манжетой сорочки. — Мы встречались в Стожьене!
Я вежливо улыбнулся и ответил на рукопожатие, хоть никаких приятных воспоминаний у меня от той беседы и не осталось.
— Магистр! — вновь окликнул меня барон аус Барген и указал на макет. — Подходите, прошу!
Капитан Колингерт отступил и сложил руки за спиной. Не стал вмешиваться в разговор и молодой следователь, предоставив ввести меня в курс дела хозяину кабинета.
Я подошел и уставился на макет Ренмеля.
— При всем уважении к вашей милости, — сказал я, разглядывая дома, — но не возьму в толк, чем вызван столь срочный вызов. Могу лишь предположить, что как-то связано с недавним обыском…
— Не совсем! — оборвал меня барон, перестал сутулиться и распрямился во весь свой немалый рост, да так, что затрещал по швам камзол. Высокий и массивный, с немалым животом и толстенными ручищами, он напоминал вставшего на задние лапы медведя со своего родового герба, и не абы какого, а смертельно опасного шатуна. — Нам действительно удалось установить личность человека, известного вам как Сильвио де ла Вега. Но вопрос не в том, кто он, а в том, что он намеревается предпринять.
— Мне бы хотелось получить ответы на оба вопроса. Это… личное.
— Ваш де ла Вега на самом деле некий Виллем Келен-Басалар, третий сын владельца привлекшего наше внимание торгового дома, — просветил меня вон Ларсгоф. — Таким образом прослеживается связь между орденом Герхарда-чудотворца и герцогом Лоранийским.
— Благодарю, Вильгельм! — поднял руку с мясистыми пальцами аус Барген и вновь взял нить разговора в свои руки. — Как нам стало доподлинно известно, целью упомянутого союза является обострение отношений между империей и догматиками. Светлейший государь намерен совершить паломничество в Сияющие Чертоги, и Виллему-Сильвио поручено устроить провокацию, дабы ответственность за нее пала на свиту его императорского величества. Нам нужен человек, который знает проходимца в лицо.
Я озадаченно хмыкнул и задал вопрос, который попросту не мог не задать:
— К чему де ла Веге или кто он там на самом деле идти на такой риск? Разве так сложно привлечь к делу кого-нибудь другого?
— Такой возможности исключить нельзя, но это уже не ваша забота, — отмахнулся статс-секретарь Кабинета бдительности. — В императорской свите будет около пятнадцати дюжин человек. Лейб-гвардия, советники, несколько высокопоставленных особ с собственной свитой, в том числе кронпринц и архиепископ. Проникнуть во дворец чрезвычайно сложно, скорее всего, будет предпринята попытка затесаться в процессию по дороге. Ваша задача, вон Черен, — фланировать по колонне и отслеживать любую подозрительную активность. — Барон указал на макет. — Помимо этого, по пути будет несколько точек, куда вас доставят заранее для наблюдения за прохождением кавалькады. Постоянно будет вестись подсчет людей. Основные проверки организуем у моста и на въезде в Сияющие Чертоги. Вы и ваш ассистент…
— Увы! — перебил я хозяина кабинета. — Маэстро Салазар в ближайшие несколько дней не сможет самостоятельно передвигаться из-за ранения. О каком конкретно дне идет речь?
— О грядущем, — в первый раз нарушил молчание капитан Колингерт и указал на макет. — Смотри, вон Черен, и запоминай! Император приедет из дворца в цитадель Ангела, мы выдвинемся уже оттуда. — Он взял указку и повел ее от крепости по изогнутой петле широкой улицы к треугольной площади Святого Марка, а далее — по Староимперскому тракту мимо монастыря Поступи Пророка прямиком к мосту через Рейг. Кое-где будут стоять наблюдатели, но мы не можем взять под контроль каждый переулок, не привлекая городскую стражу или армию.
Я обратил внимание, что дом напротив монастырских ворот помечен красным флажком, и спросил:
— Что это значит?
— Помимо наблюдателя, во дворе будет размещен небольшой отряд.
— Опасаетесь нападения?
Мои собеседники все как один вежливо посмеялись.
— Светлейшего государя на тот берег будут сопровождать десять из двенадцати сильнейших магов империи, — объявил аус Барген. — Черная дюжина, доводилось слышать о такой?
Я кивнул:
— Кто же не слышал?
— Даже если вдруг комендант цитадели Ангела рехнется и прикажет обстрелять мост, когда на него выедет процессия, колдуны не дадут попасть в цель ни одному ядру, — заверил меня барон, словно я сам этого не понимал. — А еще от их поисковых чар не укроются защитные гравировки на мушкетах или пистолях. Мы заранее будем знать, если на одной из крыш вдруг засядут стрелки. Возьмем их тепленькими!
И вновь я указал на красный флажок:
— Тогда зачем?
Статс-секретарь Кабинета бдительности помрачнел:
— Настоятель — упертый фанатик, выступающий против всяких отношений с догматиками. Если его предупредят о выезде светлейшего государя, он точно выведет монахов перегородить проезд. А нам не нужно кровопролитие и не нужна неразбериха, под прикрытием которой кто-то сможет затесаться в свиту императора. Отряду поставлена задача оттеснить братию, прежде чем в дело придется вступить лейб-гвардии.
— Пора выдвигаться! — сказал глянувший в окно капитан Колингерт.
Барон дошел до рабочего стола, грузно опустился в кресло и разрешил:
— Идите, — а потом добавил: — И да хранят вас небеса!

Идти пришлось в казарму лиловых жандармов. Покидать здание мы не стали, воспользовались крытым переходом. Мы — это я, Рихард Колингерт и Вильгельм вон Ларсгоф. Капитан перехватил мой озадаченный взгляд, брошенный на следователя Кабинета бдительности, и ухмыльнулся:
— Вилли присмотрит за тобой, вон Черен. Связь будем держать через него.
Следователя обращение уменьшительной формой имени в восторг отнюдь не привело. Он нервно дернул щекой, но раздувать на пустом месте скандал не стал; все же Рихард был не тем человеком, от которого стоило требовать объяснений, если не намерен идти до конца. Да и ситуация к подобного рода выяснению отношений нисколько не располагала.
К моему немалому удивлению, привел нас капитан в раздевалку при кордегардии, где примеряли темно-лиловые мундиры и рейтузы несколько сеньоров, не слишком-то походивших на подтянутых и молодцеватых жандармов.
— В свите светлейшего государя не нашлось места ищейкам Кабинета бдительности, их вид оскорблял бы взоры высокого общества, — во всеуслышание объявил Рихард Колингерт, впрочем, без особого злорадства, скорее с горечью. — А нас… терпят. Так что подбирай одежду по размеру и переодевайся. И шевелись, время на исходе! Вилли, тебя это тоже касается.
На этот раз столь непочтительное обращение при посторонних заставило следователя покраснеть то ли от смущения, то ли от злости, но капитан сделал вид, будто ничего не заметал, и покинул раздевалку.
Я шумно выдохнул и принялся осматривать предложенную одежду. Рейтузы подобрал без всякого труда, и хоть менять льняную сорочку на плотной вязки фуфайку нисколько не хотелось, все же от заведенных у лиловых жандармов порядков решил не отступать. Мундиров перемерил не менее полудюжины и выбрал в итоге парадный, но в самый последний момент заменил его на обычный, усиленный на плечах вставками плотной кожи. Просто обнаружил, что в оружейной комнате, помимо пистоля и палаша, всем выдают шлемы и короткие кирасы, а через тонкую ткань доспех непременно натрет кожу до кровавых мозолей.
Затянуть ремни кирасы с вертикальным ребром жесткости помог приставленный к нам жандарм, а с перевязью и шлемом я справился уже самостоятельно. Поправил палаш, сдвинул кинжал, прошелся, привыкая к весу снаряжения, и вновь ощутил себя артиллеристом Серых псов. Аж мороз по коже! Брр…
Вот только пистоль… Я проверил его и ожидаемо обнаружил, что оружие не заряжено.
— А пули и порох? — обратился к Вильгельму вон Ларсгофу, но тот лишь покачал головой:
— Не положено, магистр.
Я в сердцах плюнул и спустился во внутренний двор, где капитан Колингерт проверял снаряжение дюжины жандармов, настоящих, а не ряженых вроде нас. Впрочем, мой вид Рихарда вполне устроил, он кивнул:
— Пойдет! — и указал на одну из лошадей с притороченным к седлу коротким кавалерийским мушкетом, зарядить который, разумеется, никто и не подумал.
— Ну хоть палаш не бутафорский выдали, — проворчал я, проверяя подпругу.
— Твое дело — смотреть, а не стрелять! — отрезал капитан. — Не принимай на свой счет. Будь моя воля, я бы малышу Вилли оружия вовсе не дал.
— Не любишь его?
Колингерт передернул плечами и презрительно бросил:
— Любимчик барона! — но этим и ограничился, отошел к своим людям.
Тут вслед за мной во двор спустились следователи Кабинета бдительности, и мы покинули казарму, поскакали по пустынной улице. Копыта звонко цокали по мостовой, разгоняя предрассветную тишину, редкие прохожие торопливо жались к стенам или, если имелась такая возможность, уходили с мостовой в галереи. Вскоре мы вывернули к императорскому дворцу, и святой символ на колокольне кафедрального собора вдруг вспыхнул и загорелся в лучах встающего солнца золотым сиянием. Город еще утопал в густом сумраке, и зрелище нам открылось воистину прекрасное, но меня сейчас волновали вещи несравненно более приземленные.
И думал я вовсе не о кознях официала ордена Герхарда-чудотворца и даже не о скорой поездке на тот берег Рейга в свите императора, просто тесные рейтузы натирали в совсем уж неподходящих местах, вязаная фуфайка оказалась непривычно колючей, кираса давила на плечи, а из-за жесткого ремешка шлема саднил подбородок; да и таскать на голове эдакую тяжесть отвык давным-давно. Радовала лишь ночная прохладна, но и ей на смену обещала вскорости прийти обычная для летних деньков жара.
Мы пересекли площадь и поскакали вдоль крепостной стены, по верху которой к цитадели Ангела шел крытый коридор. На верхотуру по серпантину обвивавшей склоны дороги взбираться не пришлось; капитан дал команду остановиться у моста, где уже дежурила полудюжина всадников. Верзилы в мундирах цветов лейб-гвардии поглядели на нас даже не с превосходством, а с нескрываемым презрением и демонстративно отвернулись. Лишь их лейтенант отсалютовал Колингерту, и только.
— Ждем, — негромко скомандовал Рихард и предупредил меня: — Вон Черен, смотри в оба!
Я кивнул и огляделся. Кругом было тихо, спокойно и пустынно, но долго томиться в ожидании не пришлось. Вскоре послышались стук копыт и скрип упряжи, а затем начали медленно и натужно распахиваться тяжеленные створки нижних ворот Ангельской цитадели.
Святые небеса! Началось!
Показались конные гвардейцы в вороненых, с позолотой доспехах и с поднятыми пиками, на концах которых трепетали черно-золотые вымпелы. Высокие и широкоплечие бойцы личной охраны светлейшего государя скакали на мощных гнедых жеребцах по пятеро в ряд, и мимо нас проехало пять шеренг, прежде чем в ворота выкатила запряженная шестеркой белоснежных коней карета, на дверце которой раскинул крылья черный орел с зажатой в когтях золотой семиконечной звездой. Это ехал его императорское величество Фердинанд Второй, король Виттена, владетель Северных марок и прочая, прочая, прочая…
Меня начала колотить легкая дрожь, и отнюдь не из-за воодушевления, вызванного близостью самого могущественного владыки к западу от Рейга. Просто лишь светлейший государь мог отдать приказ о претворении в жизнь плана, по которому подручные маркиза аус Саза подбивали школяров к принесению человеческих жертв. Вот уж воистину политика — дело грязное!
Вслед за императорским экипажем показались кареты наследника престола и столичного архиепископа. Их сопровождали не только гвардейцы, но и не слишком уверенно держащиеся в седле священнослужители и люди в мирском платье; не иначе — маги. Кто-то из них вполне мог входить в знаменитую Черную дюжину, да только мне сейчас было не до праздного любопытства. Глаза бегали-бегали-бегали по лицам, пытались отыскать знакомые черты; мысленно я откидывал усы и бороды или только бороды, а кому-то, напротив, добавлял их, пытаясь отыскать в императорской свите официала герхардианцев. Безуспешно.
Наверное, именно из-за своей сосредоточенности на людях я не сразу ощутил, как надвинулась непонятная упорядоченность и распороли незримую стихию сложные защитные конструкции, прикрывшие не только императорский экипаж, но и всю процессию в целом. Над землей словно плыл невидимый дракон или сколопендра, магические щиты смыкались друг с другом и заставляли подрагивать едва заметным маревом воздух.
Ни одно ядро не могло пробить их, ни одно самое мощное атакующее плетение. Полагаю, даже у князей запределья, воплотись кто-нибудь из них в нашем мире, не получилось бы с ходу взломать столь искусную защиту, слишком много было в ту влито сил.
Когда один из щитов зацепил меня краем, по коже словно прошлись наждаком, а четки дрогнули, и бусина, впитавшая в себя саму квинтэссенцию жизни святого Мартина, едва заметно мигнула. Я задумчиво хмыкнул и размеренно задышал, погружая сознание в легкий транс, дабы совместить обычное зрение с истинным.
На миг я выпал из действительности, зато потом реальность расчертили сложнейшие плетения императорских магов — светящиеся силой призрачные щиты и раскинувшиеся во все стороны щупальца поисковых чар. Пусть формулы и защищали огнестрельное оружие от магического воздействия, но одновременно вызываемые ими возмущения эфирных полей позволяли колдунам легко отыскивать пистоли, мушкеты и тем паче — пушки.
Но — не важно. Сейчас не важно. Вновь — лица, лица, лица. Только теперь я не просто высматривал южанина, но и пытался отследить Око святого Рихора. Задача предельно осложнялась тем, что, помимо гвардейцев, мост начали пересекать еще и сопровождавшие императора дворяне из числа наиболее родовитых, а у этой публики хватало при себе и магических амулетов, и благословленных талисманов. Иной раз удавалось уловить и присутствие святости, и тогда я всякий раз пристально вглядывался в обладателей реликвий. Но — без толку, никого похожего на Сильвио заметить не удалось.
— Ну что? — прошипел мне на ухо Вильгельм вон Ларсгоф, когда процессия полностью пересекла мост.
Я покачал головой, и мы пристроились в конец колонны, продвигавшейся к площади Святого Марка. Щиты сложной составной защиты по мере удаления от императорского экипажа постепенно слабели, но даже в хвосте не приходилось опасаться выстрела из арбалета или броска ручной бомбы. Другое дело, что напитанные силой плетения отвлекали и слегка искажали перспективу, мешали оглядеться.
— Предполагалось, мы будем фланировать! — ядовито шепнул я следователю.
Вильгельм вон Ларсгоф нервно передернул плечами:
— Как минуем монастырь, вырвемся вперед и встретим колонну у въезда на мост.
План был разумным, да ничего иного нам попросту и не оставалось: ехали в процессии плотно, и у нас было мало шансов пробиться к ее началу, а попытка обогнать колонну по галереям привлекла бы совершенно неуместное в этой ситуации внимание. Да покуда фланировать и не требовалось; тут и там на перекрестках и у выездов со дворов маячили наблюдатели, незаметно прибиться к нам чужаку не помогло бы даже чудо.
Но вот заварушка у ворот монастыря… Мне казался наиболее вероятным именно этот вариант. Если только, конечно, мы не тянем пустышку и Сильвио уже не перебрался на ту сторону Рейга, дабы отыскать подходы к Сияющим Чертогам самостоятельно.
Я привстал на стременах и попытался нашарить взглядом капитана Колингерта, не сумел и рискнул прибегнуть к своим магическим способностям. Стянул с правой руки перчатку, выбрал бусину четок, в которую некогда поместил частичку эфирного тела Рихарда, и сразу уловил близкий отклик. Как оказалось, капитан ехал недалеко от нас по самому краю мостовой.
Невесть с чего подумалось, что нам — мне! В первую очередь именно мне! — не удалось до конца разобраться в планах Сильвио де ла Веги, но тут первые ряды всадников вывернули на площадь Святого Марка, следом начали выезжать к фургонам циркачей кареты, и процессия замедлилась, пришлось и самому придержать жеребца.
В крови забурлил азарт, и неспроста: впереди — поворот на Староимперский тракт, остается миновать площадь и монастырь, а дальше незаметно прибиться к колонне не сможет уже никто. Только бы доехать без происшествий… Но вспомнилась проповедь настоятеля и его полные яда высказывания о понтифике и тех отступниках веры, которые в безмерной гордыне своей пытаются извлечь выгоду из союза с догматиками, и я непроизвольно оскалился.
Ангелы небесные, если де ла Вега и в самом деле попытается…
И тут в спину мягко толкнулась смерть. Но мягким и ласковым ее касание было только в самый первый миг, а потом по коже словно стеганул порыв песчаной бури, и эфирный шквал чуть не вырвал душу из тела. Голова, левая рука и часть торса загорелись огнем, из носа хлынула кровь, боль невидимым резцом прошлась по расчертившему грудь диагональному шраму, ангельская печать на спине опалила плоть влитым в рану расплавленным свинцом.
Удар сердца спустя штормовой фронт унесся к площади Святого Марка, но мир не сделался прежним. Где-то впереди словно отворился портал в запределье, и туда как в сливное отверстие затянуло весь небесный эфир. Незримая стихия сгинула, и всюду осталась одна только голая материальность бытия. Действительность потеряла глубину и стала больше напоминать картину, пусть и руки невероятно искусного живописца, но именно — картину. Разом пропал целый пласт реальности, и сложные магические конструкции рассыпались и развеялись, не устояв под натиском эфирного шквала. Поисковые заклинания разорвало в клочья; наиболее мощные щиты продержались чуть дольше, но и они в итоге растворились, как растворяется брошенный в кислоту железный гвоздь.
В голове колыхнулась острая боль, и я разом осознал, что прежде уже оказывался в схожей ситуации в языческом капище Рауфмельхайтена, когда разбуженное от векового сна воплощение древней богини пожрало эфир. Мир не умер, просто из него вырвали кровоточащий клок!
Порожденная магической бурей неподвижность продлилась лишь краткий миг, а потом кто-то пронзительно закричал и выпал из седла на мостовую, кто-то обмяк, навалившись на лошадиную шею. Простецов всплеск незримой стихии затронул не слишком сильно — в отличие от колдунов, они не бились в судорогах и не пытались вырвать себе глаза, но в любом случае гвардейцам и дворянам пришлось усмирять перепуганных лошадей, эта заминка все и решила.
Тенты фургонов бродячего цирка разошлись длинными прорехами, и наружу выглянули десятки мушкетных стволов, а следом рухнули закрывавшие проходы между повозками дощатые щиты. На дорогу установились шестифунтовые пушки, мелькнули огни запальников, и даже с такого расстояния я отчетливо расслышал четкую команду:
— Пли!
Единственное, что успел сделать, — это вывалиться из седла да взмолиться небесам, чтобы не затоптали обезумевшие лошади. А следом грянул слаженный орудийный залп и захлопали мушкеты. Основной целью нападавших стала головная часть колонны и кареты, вдоль улицы оказалась направлена только одна пушка из четырех, но и так всюду разлетелись оторванные конечности, по брусчатке ручьем потекла кровь, промелькнувшая надо мной картечина навылет пробила одного из следователей и на куски разнесла голову вон Ларсгофа. Изувеченное тело юноши рухнуло рядом, и я немедленно завладел его пистолем, заменив им собственное оружие.
— Вперед! — перекрывая пронзительные вопли раненых и ржание обезумевших лошадей, заорал уцелевший при обстреле капитан Колингерт, и я подхватил его крик:
— Вперед! Вперед!
Решительный бросок был нашей единственной надеждой на спасение: с обеих сторон дома выстроились будто по линейке, фасады примыкали вплотную друг к другу, и под непрерывным обстрелом до ближайшего перекрестка было попросту не добежать. Да и некуда было отступать — из дальних переулков тут и там выскакивали люди с белыми повязками на рукавах; рассредоточенные наблюдатели Кабинета бдительности попытались задержать их, и захлопали выстрелы, зазвенела сталь.
Спасли ситуацию уцелевшие гвардейцы. Опытные рубаки совладали со своими привычными к грохоту выстрелов скакунами; в подобных свалках на поле боя им случалось бывать не раз, они свое дело знали. Вразнобой захлопали ответные выстрелы, тут и там в тентах фургонов начали возникать пулевые отверстия, а потом над улицей грянул клич лейб-гвардии:
— Орел и звезда! Корона и орел!
Обстрел заметно стих, я ухватил за повод бежавшую мимо лошадь, рывком остановил ее и вскочил в седло.
— Вперед! Вперед! — надрывался капитан Колингерт. — За императора!
Навстречу гвардейцам полетели ручные бомбы, рявкнули взрывы, с визгом полетели во все стороны осколки, улицу окончательно затянуло непроглядной пеленой порохового дыма, и под этим прикрытием мы ринулись в контратаку. Шальная пуля угодила в грудь коню, и я едва не сломал себе ноги, спрыгивая на брусчатку. Не удержался, покатился кубарем, приложился головой о булыжники, да так лихо, что край шлема сполз на глаза.
Сдернув его, я потянул из седельного чехла короткий кавалерийский мушкет, заметил в сизом мареве движение огонька и упал за лошадиный круп в тот самый миг, когда из запального отверстия пушки выбросило сноп искр.
Грохнуло! Картечь прошла стороной, скосив полдюжины всадников, скакавших по краю мостовой; по колоннам галереи и стене дома за их спинами шибануло свинцом и ошметками плоти. Тут же плюнуло огнем и дымом орудие у дальнего фургона, и я выпрямился, вжал приклад в плечо, безмерно жалея, что в руках не проверенный в бою штуцер.
Вновь в сизой пелене мелькнул огонек запальника, я задержал дыхание и утопил спуск. Мушкет после мимолетной заминки выстрелил, и едва различимый в дыму фейерверкер зашатался, отступил от пушки и скрылся из виду, а в следующий миг уцелевшие гвардейцы и лиловые жандармы сошлись с нападавшими в рукопашной. В проходах разгорелась ожесточенная схватка, кто-то забирался через прорехи сразу под тенты и связывал боем стрелков, кто-то лез на ту сторону под днищами повозок. Не стал терять времени и я, позаимствовал у мертвецов пару пистолей и побежал, перескакивая через изуродованные тела и поскальзываясь на залитых кровью булыжниках.
Выстрелы за спиной стихли, я оглянулся и выругался. Посреди улицы строились в шеренги люди с белыми повязками, им вполне по силам было задержать подкрепление из Ангельской цитадели и ударить нам в спину. Не сомнем сопротивление стрелков — окажемся между молотом и наковальней; тогда точно конец.
Звуки стрельбы послышались и со стороны Староимперского тракта, но мне уже было не до того. Приходилось лезть через завалы из обезображенных тел чуть ли не по колено в крови, и под ногами мерзко чавкало страшное месиво, а потом я нырнул в облако порохового дыма, перебрался через разорванную надвое лошадь, из нутра которой вывалились кишки, едва не споткнулся о всадника с щерившейся зазубренными краями дырой в кирасе и очутился у прохода меж фургонов. Жандармы пытались взломать оборону бунтовщиков, но зазор между бортами перекрывало артиллерийское орудие и с полдюжины безжизненных тел. Я уложил руку с пистолем на плечо одному из подчиненных Колингерта и всадил пулю в голову ближайшего гандлангера с белой повязкой на руке.
Тот выронил алебарду и рухнул навзничь, жандармы при поддержке пары примкнувших к нам гвардейцев оттеснили остатки расчета и ворвались в образовавшуюся брешь.
— Орел и звезда! — грянул боевой клич лейб-гвардии; я поспешил следом и получил шпагой от невысокого полноватого сеньора с цветастым шейным платком.
Короткий клинок скрежетнул о кирасу и соскользнул в сторону, а второй раз нападавший ударить не успел, упал с простреленной грудью.
Отбросив разряженный пистоль, я обнажил палаш и только тогда осознал, что именно этого человека Ганс Рикель представил мне в качестве нынешнего обер-фейерверкера Сизых псов.
Святые небеса! Вот так поворот!
Рубанув по шее отступавшего от двух жандармов артиллериста, я смахнул плеснувшую в лицо кровь, и тут в фургоне грохнул выстрел, ближайший ко мне боец упал с простреленной головой. Его напарник ткнул палашом прямо через тент, и кто-то жалобно вскрикнул, выдернутый обратно клинок оказался перепачкан красным.
Добить бы, да не судьба — от соседнего фургона уже набегали три головореза с белыми повязками на рукавах. Я парировал первый замах и отступил. Увы, сделал это недостаточно быстро, и жесткий удар оставил на кирасе вмятину, чуть не сбив меня с ног.
Пока восстанавливал равновесие, последовала новая атака, ее удалось погасить вовремя подставленным палашом, клинки сцепились, левая ладонь нашарила рукоять кинжала, но вытянуть его из ножен не успел. Позади нападавших возник гвардеец с мушкетом, он пальнул в моего противника и сразу ткнул штыком под лопатку второго из рубак. Последнего достал уже я; зашел сбоку и приложил палашом по голове, развалив ее надвое.
Успел заметить искаженное злым оскалом лицо Ганса, но удар не сдерживал. Прости, старина, не видать тебе домика у моря…
Шум схватки начал стихать, остатки бунтовщиков прижали к дальнему фургону и добивали без всякой жалости, но из всей нашей процессии уцелело, как мне показалось, не больше двух-трех дюжин человек.
— Идут! — крикнул вдруг кто-то. Полог фургона откинулся, и к нам выглянул вестовой капитана Колингерта. — Идут!
Я подбежал к проходу между повозками и увидел, что к площади неторопливой трусцой продвигается строй вооруженных мушкетами мятежников — тех, что перебили наблюдателей Кабинета бдительности и отрезали колонне дорогу к цитадели Ангела.
— Сеньор капитан! В фургонах — заряженные мушкеты! — доложил Густав, перевалив через борт заколотого в рукопашной схватке стрелка. — Много!
Рихард Колингерт завертел головой по сторонам и выругался, потом махнул рукой.
— Разбирайте оружие! — приказал он. — Без команды огонь не открывать!
Все засуетились; главенство капитана лиловых жандармов приняли даже уцелевшие в бойне гвардейцы. Да ничего иного им попросту и не оставалось — их собственные командиры полегли все до единого. Равно как и архиепископ, император и кронпринц — перевернутые кареты были измочалены картечью и осколками ручных бомб, кругом валялись разорванные на куски тела людей и лошадей, по дождевым стокам струились ручьи крови. Разве что рослый гвардеец в порубленной кирасе и со слипшимися от пота волосами подступил к Колингерту и сказал:
— Капитан! Мы должны вынести тело светлейшего государя!
— Мы никуда не уходим! — отрезал Рихард. — Занимаем оборону и ждем подкрепления!
Его уверенность подействовала наилучшим образом на подчиненных, но только не на меня. Сразу с нескольких направлений доносились звуки стрельбы, кое-где над крышами домов поднимались клубы густого черного дыма, и по всему выходило, что одним убийством императора планы мятежников отнюдь не ограничивались. Подкрепления придется ждать долго.
В этот момент мушкетеры с белыми повязками подошли на сотню шагов и начали постреливать вразнобой. Несколько пуль прошили тенты, шальной свинцовый шарик отскочил от орудийного ствола и угодил в руку жандарму; тот охнул и осел на брусчатку, зажимая ладонью рану. Я опомнился, схватил жердь и сунул ее в колесо орудийного лафета. Один из бойцов Колингерта пристроился с другой стороны; мы слаженно навалились и нацелили ствол ровно в центр шеренги мушкетеров.
Стрельба пошла гуще, и я поднял с брусчатки еле чадивший запальник, встал рядом с орудием, на стволе которого не серебрилось ни единого завитка магических формул. Мушкеты мятежников также не имели защитных гравировок, именно поэтому поисковые заклинания магов лейб-гвардии и не уловили присутствия огнестрельного оружия. Любой мало-мальски образованный колдун мог подорвать их буквально щелчком пальца, но только не сейчас. Эфир быстро стекался на площадь со всех сторон, и незримую стихию рвал столь жесточайший шторм, что о сотворении чар нечего было и думать.
— Вон Черен! — подал голос капитан Колингерт, когда шеренга стрелков дошла до первых тел.
Дистанция и в самом деле была близка к идеальной, так что я медлить не стал, сам себе подал команду:
— Пли! — и поднес огонек к запальному отверстию.
То пыхнуло искрами и дымом, а потом пушка рявкнула и отправила в нападавших заряд картечи. Заложило уши, и сразу гулко громыхнуло соседнее орудие. Прицел его расчет взял не лучшим образом, и даже так в шеренге атакующих оказались выбиты две немалых размеров бреши. Мятежники попытались перейти на бег, но стоило дать залп засевшим в фургонах жандармам, вмиг растеряли решимость и залегли, начали укрываться за телами людей и лошадей, прятаться за каменными колоннами галерей. При этом обстреливать нас не прекратили; тут и там ударились о брусчатку, заседали в бортах и дырявили тент, посвистывали над головами тяжелые свинцовые пули.
Я вытянул банник из рук убитого гандлангера и кинул его помогавшему мне бойцу:
— Прочисть ствол!
Сам завертел головой, высматривая зарядный ящик, и обнаружил, что его заменяет простой деревянный сундук. Как и орудие, тот был лишен всякой магической защиты, не имели таковой и картузы с порохом. Я ухватил один из них и поспешил к пушке, засунул в ствол, и жандарм навалился на банник, проталкивая заряд к запальному отверстию.
— Сеньор капитан! — позвал вестовой, перекрикивая грохот пальбы. — Смотрите!
Колингерт выругался, и было отчего: из монастыря начали выезжать на Староимперский тракт и строиться в шеренги кирасиры; порыв ветра расправил их знамя, то мелькнуло белым и золотым, цветами герцога Лоранийского. И такие же бело-желтые повязки были на рукавах каждого из верховых.
Ну и где же отряд, которому полагалось контролировать монастырские ворота?
Перебит? Святые небеса!
Я опрометью бросился к зарядному ящику и достал из него бомбу. Дотащил до орудия, поместил в ствол зарядной трубкой, и жандарм без подсказки протолкнул ее дальше.
— Навались! — распорядился я, и с помощью просунутых в колеса лафета жердей мы перенацелили пушку на отряд кирасир.
А только вбитым клинышком я отрегулировал положение ствола по вертикали, прибежал боец от соседнего орудия:
— Капитан просит…
Договорить жандарм не успел, случайная пуля ударила его в шею и уложила наповал. Меня забрызгало кровью; я отшатнулся в сторону, но сразу опомнился и присел за орудием, вытянул из-за голенища сапога стилет, прочистил запальное отверстие, заодно проткнул картуз. После зачерпнул из валявшегося под ногами мешочка пригоршню пороха, всыпал его в закопченную дырку и спешно приложил запальник.
Хлопнуло! Бомба унеслась навстречу набиравшему скорость отряду кирасир и взорвалась в их рядах, заставив сломать строй. А я побежал к соседнему орудию, которое уже перенацелили на новую угрозу и снарядили порохом, но и только. Что делать дальше, крутившийся вокруг него жандарм попросту не знал.
Несмотря на удачное попадание, всадники стремительно сокращали дистанцию, поэтому я схватил картуз с картечью, сунул бойцу и приказал:
— Забей!
Сам занялся прочисткой запального отверстия, а над головой вразнобой все хлопали и хлопали мушкеты засевших в фургонах стрелков. Время на перезарядку они не тратили и вели беглый огонь, хватая новое оружие из заготовленного мятежниками арсенала. Кирасиры вновь понесли потери: начали падать раненые лошади, вылетать из седел убитые всадники. Да еще скакать мятежным кавалеристам приходилось в горку, и это обстоятельство тоже не добавило прыти их скакунам. Я успел.
Сыпанул в отверстие пригоршню пороха и сразу поднес к закопченной дырке запальник. Орудие стегануло по всадникам картечью, но это уже не сбило атакующий порыв; кирасиры продолжили стремительно сокращать дистанцию и, подобно рейтарам, на полном скаку открыли ответный огонь. И сразу начали продвигаться к площади по соседней улице мушкетеры.
Мы оказались зажаты с двух сторон, единственным преимуществом остались составленные кольцом фургоны. Вот только капитану Колингерту недоставало бойцов, чтобы помешать мятежникам ворваться в круг и смять нас числом. И куда — святые небеса! — запропастился он сам?!
Почему не командует бойцами?
Самый лихой кавалерист направил скакуна в проход, заставив того перескочить через завал из мертвых тел, и с ходу рубанул палашом жандарма. Шлем смягчил удар, но соскользнувший с него тяжелый клинок пробил кирасу и сломал ключицу. Я без всякой жалости подсек лошади ноги, и та покатилась кубарем, сминая седока.
Подбежав к пытавшемуся высвободиться кирасиру, я без затей ударил его палашом по шее и вытянул из седельной кобуры длинный кавалерийский пистоль. Тут же в проход между фургонами ворвались сразу три мятежника, сумевшие оттеснить от орудия державших там оборону жандармов. Прилетевшая невесть откуда пуля сбила с ног одного из них, но из-под ближайшей повозки уже полезли новые головорезы с белыми повязками на рукавах.
Через прорехи в тенте по бунтовщикам ударили из мушкетов, и все окончательно заволокло сизым дымом, выстрелы смолкли, и разгорелась рукопашная схватка. Прежде чем меня заметили, я пригнулся и метнулся к ближайшему шатру. Только укрылся в нем, и в круг фургонов ворвался второй кирасир; стоптал кого-то и сам свалился на землю с вогнанным под мышку штыком.
Следом через баррикаду из тел перескочили еще двое верховых, и послышалась частая стрельба с противоположного края цирка, так что я не стал ввязываться в безнадежное противостояние, перебежал на другую сторону шатра, распорол его боковину и столь же незатейливым образом забрался в соседний.
А там горело солнце. Пусть много меньше и не столь яркое, как наше небесное светило, но в остальном ничем не уступавшее настоящему.
Живое…

ГЛАВА 10

Солнце!
Солнце заливало все кругом мягким теплым свечением небесного эфира, рвавший незримую стихию шторм остался за пределами шатра, внутри царило благостное умиротворение. Ангелы небесные, до чего же хорошо!
Сгинула головная боль, перестали крутить левую руку приступы острой ломоты, стихло жжение ангельской печати на спине. Я просто стоял и наслаждался согревавшим душу теплом, да еще щурился и разглядывал зависший под куполом кусок янтаря с кулак величиной, который испускал золотистое сияние и плавился от переполнявшей его мощи, беспрестанно менял форму и кипел, но не сгорал. Небесный эфир принял материальное воплощение, соединившись в единое целое с окаменевшей смолой, и этот удивительный союз ломал разум невозможностью и немыслимостью своего существования.
Но мне было хорошо. Янтарь плавился и сиял, не в силах удержать влитую в него силу, и та постепенно выплескивалась в пространство, чудесным образом наполняла мое тело бодростью, а сознание — эйфорией. Я бы и вовсе отрешился от неприглядной действительности, зажмурился и позабыл обо всем на свете, но мешала болезненная пульсация, вбивавшая, вбивавшая и вбивавшая незримые гвозди в левое запястье, — это в такт биению сердца пульсировали четки святого Мартина.
Я опустил взгляд, впервые оторвав его от рукотворного светила, и только тогда осознал, что вся немалых размеров арена исчерчена сложной вязью магических формул. Символы, письмена и фигуры сплетались друг с другом воедино так, что невозможно было с ходу разобрать, где заканчивается один элемент схемы и начинается другой. А в центре…
В центре под солнечным камнем, испускавшим такое ласковое и теплое сияние, изломанными лучами свастики замерли восемь детских тел. Всем — от двух до трех лет, у всех кожа покрыта глубокими старческими морщинами, словно нечто не просто выпило их жизни, но пожрало само отмеренное небесами время.
Мне многое довелось повидать и в Лаваре, и на службе во Вселенской комиссии, но тут к горлу подкатил комок тошноты. Я согнулся в приступе рвоты, а выпрямился уже собранным и отрешенным, с жгучим желанием сжечь на медленном огне устроившего эдакую пакость выродка. Сияние сотворенного в ходе ритуала философского камня больше не вызывало противоестественной эйфории, а его лучи скорее опаляли кожу, нежели согревали.
Не знаю, сумела бы эта чудовищная волшба заточить в куске янтаря всю святость Сияющих Чертогов, но ей без труда удалось собрать небесный эфир со всех окрестных кварталов и лишить сил колдунов из свиты императора.
Профессор Граб — наивный глупец! Официал ордена Герхарда-чудотворца не собирался посягать на оплот истинной веры, он лишь обрел оружие, способное взломать любую магическую защиту.
Ангелы небесные! Я ведь подозревал подвох! Подозревал!
Я окинул внимательным взглядом схему, затем разбил заполненный магическими формулами круг на несколько секторов и попытался запомнить каждый элемент. Едва ли справился с этим должным образом, понял лишь, что ритуал не довели до конца.
Но спугнула заклинателя наша контратака или так и задумывалось изначально — это уже не имело никакого значения. Затянутые на запястье четки пульсировали все сильнее, да и долетавший с улицы шум схватки начал понемногу стихать, и я сорвался с места, пробежал напрямик через арену, вспорол боковину шатра и осмотрелся. С этой стороны — никого.
Но куда бежать?
Я крутанул четки, стиснул их в кулаке и уловил, как пульсацию собственного сердца перекрывает дрожание чужой ауры. Капитан Колингерт был где-то неподалеку, но вовсе не там, где отбивались от мятежников остатки гвардейцев и лиловых жандармов.
Выскочив из шатра, я сразу поднырнул под фургон и выбрался за кольцо цирковых повозок к паперти церкви Святого Марка. Проще всего было обежать ее и нырнуть в переулок, да только Рихард невесть с чего решил искать убежища в храме, и я метнулся по его следам, ориентируясь на дрожание четок.
Только взбежал по каменным ступеням, и на площадь из приглянувшегося мне прохода между домами вылетели два кирасира. Грохнули пистоли, но на полном скаку взять точный прицел мятежникам не удалось; одна пуля вышибла искры из лестницы, вторая угодила в приоткрытую дверь церкви. Я тотчас нырнул за нее, сомкнул створки и задвинул засов.
Капитан! Куда он подевался?!
Биение четок повело к алтарю, а там на глаза попался спуск в подвал. Я скатился по стертым ступеням, наступил на что-то мягкое и едва не упал, лишь в последний момент сумел опереться о стену. Под ногами обнаружилось тело с белой повязкой на руке, я отступил от него и рванул по темному коридору, в изнеможении хватая воздух распахнутым ртом.
Ангелы небесные! Избавиться бы от кирасы, но нет времени.
Бежать! Бежать! Бежать!
Под церковью оказался разветвленный лабиринт ходов с казематами, кельями и залами с саркофагами, стены которых были выложены человеческими костями и черепами. Находить там дорогу было непросто, даже несмотря на помощь четок, и я начал подумывать, не укрыться ли в темном углу, но все же продолжил двигаться вслед за Колингертом и несколько минут спустя вывернул к длинному коридору, терявшемуся в непроглядной тьме. Побежал по нему, заметил впереди блеклый отсвет и заставил себя ускориться, несмотря на горевшие огнем легкие и катившийся по лицу пот.
В судорожном рывке я взлетел по лестнице и буквально вывалился в распахнутую настежь дверь, за которой тянулся глухой проход между домами. Тот вывел в узенький переулок с натянутыми меж окнами веревками с бельем, но куда именно меня занесло, оставалось только гадать. Подозреваю, на другую сторону Староимперского тракта. В любом случае район был незнаком, а местные обитатели попрятались, напуганные стрельбой, поэтому я припустил вдогонку за капитаном лиловых жандармов.
Где-то совсем неподалеку бухали одиночные выстрелы, а над округой плыл густой звон церковных колоколов, не иначе из-за этого шума я и не расслышал лязга клинков. Просто выскочил из-за угла, отдуваясь от бега, и едва не споткнулся о тело Густава, валявшегося в грязи с раскроенной мастерским ударом головой. Пришлось скакнуть через него, и в результате я чуть ли не нос к носу столкнуться со спешившимся кирасиром. Тот удерживал на поводу трех лошадей, да еще напряженно всматривался в проход меж домами, а потому к стычке оказался готов не больше моего.
Мятежник рванул из ножен палаш, я вскинул пистоль и выстрелил ему в лицо. Пуля угодила под шлем и едва не развалила голову надвое, безжизненное тело рухнуло на землю, и лошади захрипели, попятились, испуганно заржали. Из прохода в переулок вывалился еще одни кирасир, но ему было не до меня: из рубленой раны на бедре хлестала кровь, а миг спустя удар в шею и вовсе заставил его растянуться на земле.
Рихард Колингерт переступил через тело мятежника, узнал меня и опустил окровавленную шпагу; на его кирасе хватало зарубок и вмятин, но сам капитан лиловых жандармов оказался невредим. Просто повезло, что на момент сшибки пистоли бунтовщиков уже были разряжены, а в узком проходе они не сумели взять его в клещи и были вынуждены атаковать по одному.
— Второй кирасирский, — с отвращением сплюнул Рихард на тело поверженного врага. — Никудышные фехтовальщики!
— На твое счастье, — фыркнул я и двинулся к нервно бившим копытами о землю жеребцам. — По чьему приказу их перевели в столицу?
— Не важно! — отмахнулся капитан, не пожелав откровенничать со мной на этот счет. — Надо убираться отсюда!
— И куда же?
— Императорский дворец мятежникам не взять, их выбьют из столицы еще до конца дня!
Кое-как мы успокоили коней и забрались в седла. Рихард Колингерт поскакал первым, я от него не отставал, но, когда потянулись знакомые места и капитан лиловых жандармов повернул в сторону центра города, я натянул вожжи:
— У меня другие планы!
— Как знаешь, вон Черен. Не пропадай!
Рихард пришпорил коня и унесся прочь, я повернул в другую сторону и поскакал к ближайшему каналу, но выезд на набережную перекрыл пикет и повязки на рукавах бойцов были белыми. Мне в мундире лиловых жандармов там ничего хорошего не светило, и я направил жеребца дальше. Вдогонку прозвучало несколько выстрелов, одна из пуль даже угодила в брусчатку в паре шагов и с мерзким стуком отскочила в стену дома.
Ангелы небесные! Да сколько же этой погани в столице?
По соседней улочке проскакал отряд верховых; меня они не заметили, а я не стал выяснять их принадлежность и пришпорил скакуна. Проскочил два квартала, увидел бегущий по переулку отряд стражников и промчался мимо, решив лишний раз не рисковать. И все бы ничего, но не сообразил, что вывешенные из окон дома на следующем перекрестке простыни — это отнюдь не сохнущее белье, а подражание белым стягам мятежников, и лишь чудом опередил рванувших наперерез горожан.
Один попытался палкой перебить ноги коня, но сам подставился под удар, и угодивший по островерхой шляпе палаш развалил его череп надвое. Замах утянул меня вперед, я чуть не вывалился из седла и приник к лошадиной шее, это и спасло. Пущенный вдогонку арбалетный болт прошел выше и засел в ставне соседнего дома. Жеребец заржал и попытался встать на дыбы, я каким-то чудом осадил его, и мы помчались дальше.
На соседнем перекрестке с разваленной баррикадой шла драка; пришлось пригнуться и поскакать по галерее, едва не стоптав при этом какого-то раззяву. И все бы ничего, но чем дальше, тем неровней и неохотней бежал конь. Пришлось даже колоть его кинжалом в шею, только и это помогло не слишком сильно. Очутившись на безлюдной улочке, я выпрыгнул из седла, тогда и обнаружил засевший в лошадином бедре болт.
— Дерьмо! — выругался я и побежал к видневшейся неподалеку набережной.
На ходу разрезал ремни кирасы, и та со звоном упала на мостовую, у меня с плеч словно гора свалилась. А уж когда увидел привязанные ко вбитым в дно канала столбам лодки, так и вовсе духом воспрянул. Рано радовался — ни шеста, ни весел не оказалось ни в одной из них.
— Святые небеса! — простонал я и завертел головой по сторонам.
Поблизости никого не было, лишь по мосту в соседнем квартале пробежал десяток солдат, которых толком с такого расстояния не разглядел.
Шансы своим ходом добраться до Северной набережной в мундире лилового жандарма представлялись не слишком высокими, поэтому я разбежался и со всего маху ударил плечом в дверь ближайшей лавки. Та заскрипела, засов явственно подался, но окончательно выбить его получилось только с третьего раза.
Я вломился внутрь с обнаженным палашом и с облегчением перевел дух, обнаружив, что хозяину хватило ума не бросаться на защиту имущества, а запереться в квартире над магазинчиком. В итоге никто не помешал мне отыскать в кладовке весла, забраться в приглянувшуюся лодку и перерубить прочную веревку, которой ту привязали к торчавшему из воды столбу.
Все! Дальше будет проще!

Спасло отсутствие у мятежников единого плана действий. Тут и там вспыхивали столкновения между сторонниками и противниками императора, но они носили, как выразились бы мои коллеги, не системный, а скорее спорадический характер. Где-то перекрывались дороги и захватывались мосты, а где-то все ограничивалось вывешенными из окон белыми полотнищами и сбором квартального ополчения.
Да иначе и быть не могло! Хоть проповеди настоятеля монастыря Поступи Пророка нашли отклик в душах многих горожан, но хватало и тех, кто рьяно поддерживал устремления светлейшего государя по искоренению солнцепоклонников, а большинство обывателей и вовсе предпочло отсидеться дома. Наверняка в мятеже участвовали и другие отряды, помимо второго кирасирского полка, но, судя по звукам стрельбы, противостояние сместилось в район императорского дворца, а на окраинах было спокойно.
Канал не перегораживали шлюзы, и я беспрепятственно доплыл до Рейга, а там, когда лодку подхватило и потянуло сильное течение, бросил весла и принялся умываться и оттирать от крови руки. Привести в порядок мундир не стал даже и пытаться — выглядел он так, словно довелось поработать на скотобойне. Да и в любом случае лиловый сейчас не тот цвет, в котором стоит выходить из дома.
Пристань пустовала, как и набережная, чего нельзя было сказать о таверне. Туда набились едва ли не все окрестные жители, и я спешно прошмыгнул на задворки заведения, под скрип ступеней взбежал на третий этаж, отпер дверь и навалился на стену, с облегчением переведя дыхание. Сразу взял себя в руки, прошел в комнату, бросил оружейный ремень с палашом на кровать. Одну за другой расстегнул медные пуговицы, стянул мундир, кинул под ноги. Потом избавился от фуфайки, сапог и рейтуз, подошел к рукомойнику и долго умывался, оттирая не замеченные ранее пятна засохшей крови и въевшуюся в кожу пороховую гарь.
Моя повседневная одежда осталась в казарме лиловых жандармов, пришлось надевать свой лучший костюм, который вкупе с замызганными сапогами и перевязью смотрелся попросту нелепо.
Плевать! Я убрал в саквояж кошель, ручную бомбу и ящичек с бутылкой рома, забросил за спину чехол со штуцером и застегнул на поясе ремень со шпагой. Остальные свои пожитки побросал в дорожный мешок и ушел в комнату Микаэля, намереваясь прихватить с собой и вещи бретера. Просто не был уверен, что еще доведется сюда вернуться.
Уж проще переждать беспорядки у Эстебана вместе с остальными. А там все будет зависеть от развития событий.
Плюнув с досады под ноги, я вытянул из-под кровати мешок бретера, тогда-то и услышал скрип рассохшихся ступеней. И поднимался не одиночка, не двое и не трое. Значить это могло только одно — кто-то из недоброжелателей вознамерился заполучить трофей в виде головы магистра-расследующего — ох, простите! — ревизора Вселенской комиссии по этике Филиппа Олеандра вон Черена.
Я достал из саквояжа ручную бомбу, запалил ее фитиль и поставил на порог распахнутой входной двери. Пистоли заранее нацелил на лестничный пролет, и, когда на него вывернули двое громил с белыми повязками, сразу грохнула пара выстрелов, коридор утонул в пороховом дыму, а следом носок сапога отправил вниз по ступеням бомбу с догоревшим почти до корпуса фитилем.
Заперев дверь, я ухватил ремень саквояжа и опрометью бросился в комнату. За спиной басовито грохнул взрыв, и кто-то зашелся в истошном крике, а потом засов отлетел, выбитый мощным ударом.
Волшебная палочка в моей руке крутанулась, соткала эфир в безыскусный сгусток обжигающей энергии и отправила его в затянутый дымом коридор. Шаровая молния мигнула и погасла, а из сизой пелены возникла фигура с двумя вскинутыми пистолями. Сыпанули искрами колесцовые замки, и я отступил в центр круга святого Варфоломея, дернул жезлом, закручивая сгустившийся после моих многодневных упражнений эфир в невидимый водоворот. Стволы плюнули огнем, но пули не достигли цели и взорвались при столкновении с магической завесой, как это случилось некогда в Регенмаре. Зашипела прожженная раскаленным свинцовым крошевом одежда, что-то обожгло шею и щеку, но в целом я остался невредим. И даже откат от сотворенного защитного заклинания ударил не слишком сильно; левую руку заморозило по локоть, и только.
— Сеньор де ла Вега! — скривился я, разглядев лицо противника, и потянул из ножен шпагу. — Или же Виллем Келен-Басалар?
Официал герхардианцев отбросил пистоли, выдернул засевшую в щеке щепку и сложил на груди руки, не спеша обнажать скьявону.
— Поразительная осведомленность, Филипп! Просто поразительная! Хотел бы я забраться вам в голову и узнать, кто вы на самом деле такой.
Совсем уж бесследно близкий взрыв ручной бомбы для Сильвио не прошел, и держался он немного скованно, а из левого уха потихоньку сочилась кровь, но я не собирался рисковать и выходить за пределы магической схемы, как бы мне ни хотелось вырезать собеседнику сердце.
— Что вам до моих секретов, официал? — улыбнулся я, стараясь не упустить ни единого движения противника.
Коридор за спиной Сильвио был пуст, а доносившийся снизу гомон встревоженных голосов принадлежал скорее посетителям таверны, нежели подручным де ла Веги, а посему мы вполне могли перевести дух и побеседовать в ожидании подходящего момента выпустить друг другу кишки.
— Ваши секреты дурно пахнут, магистр, — скривился южанин в отнюдь не притворном отвращении. — Вы убийца и чернокнижник!
Я слегка поклонился, но никак комментировать услышанное не стал, да Сильвио в ответе и не нуждался.
— Меня не заботят ваши тайны! — заявил он. — Меня интересует, откуда вам стали известны мои!
— Спрашивайте! — разрешил я, поскольку иной раз вопросы могли сказать о человеке несравненно больше, нежели вранье, которое он скормит, пытаясь ввести вас в заблуждение.
— Позвольте представиться, Виллем Келен-Басалар! — отвесил официальный поклон официал герхардианцев. — Но вам это и так было известно. Откуда?
Я постучал себя отставленным в сторону от волшебной палочки указательным пальцем левой руки по ложбинке между ключиц, ровно туда, где у собеседника на миг мелькнула в вороте сорочки перецепленная на цепочку изумрудная серьга. Южанин повторил мой жест, нащупал драгоценный камень и понимающе улыбнулся:
— Церковные архивы?
— Именно, — подтвердил я и в свою очередь спросил: — Почему сейчас?
Сильвио пожал плечами.
— Слишком поздно узнали об этой норе, — признал он и досадливо поморщился. — Только, ради небес, избавьте меня от банальностей и не спрашивайте — зачем! Это же очевидно, разве нет? Кровь моих братьев на ваших руках!
По спине пробежал холодок, и я принялся раздраженно помахивать волшебной палочкой, маскируя за обычной нервозностью подготовку сложного плетения.
— Если уж зашла речь о банальностях, то не вам говорить о мести! — парировал я заявление официала герхардианцев.
— Брат Стеффен был моим другом и наставником!
— А Хорхе Кован — моим!
— Сарцианин! — бросил в ответ де ла Вега с нескрываемой презрительностью.
Не переставая помешивать нервными подергиваниями магического жезла эфир, я ответил с ничуть не меньшей язвительностью:
— У всех свои недостатки!
— О да! — поддержал это высказывание Сильвио де ла Вега. — Вы, к примеру, чернокнижник!
Я оскалился и перестал сдерживаться, дал выход переполнявшей меня злобе:
— Я не приносил в жертву детей! Святые небеса, да я вообще никого в жертву не приносил! — От бешенства перехватило дыхание, но удалось взять себя в руки и продолжить: — Ты ведь здесь именно из-за этого, да? Я единственный свидетель, который может связать официала ордена Герхарда-чудотворца с жертвоприношением восьми невинных детей!
Щека де ла Веги дернулась, в остальном же он никак не проявил, что мой выпад достиг цели.
— Малолетние сарциане — будущие воры, жулики и проститутки! — отмахнулся южанин. — Никому нет до них никакого дела!
И это было воистину так: никому и никакого. Так что я зашел с другой стороны:
— Но всем и каждому есть дело до репутации добрых братьев! Гроссмейстер ордена распорядился провести языческий ритуал из арсенала книжников-солнцепоклонников, самый омерзительный, какой только есть! Осквернены святые места, принесены в жертву дети! Они состарились в один миг и умерли — ради чего? Чтобы ваши братья добились своих политических целей?
— Политика?! — прошипел де ла Вега. — Мои братья каждый день проливают кровь на южных рубежах королевства! Они умирают, сдерживая мессианскую ересь! Не говорите мне о политике! Ваш император предал интересы веры, отказав нам в помощи! Ему ничего не стоило усилить оборону Лейгдорфа, но вместо этого он облобызал ноги узурпатора Сияющих Чертогов! Что значат восемь жизней по сравнению с тысячами и десятками тысяч?!
— Дети, Сильвио! На твоих руках кровь детей!
Официал герхардианцев заходил из стороны в сторону, не рискуя, впрочем, приближаться вплотную к начерченному на полу кругу, и всплеснул руками:
— Иначе было нельзя! Профессор Граб пытался приносить в жертву взрослых и черпать силу запределья — но без толку, у него ничего не получилось! И получиться не могло!
Я невольно ухватился за эти слова и попытался собрать воедино все доступные кусочки головоломки.
— Вы узнали о противоестественных экспериментах с местами силы, сочли их достойными внимания и попытались договориться с чернокнижником. Бакалавр погиб, но связи вон Бальгона помогли отыскать его профессора. Одного не могу понять — зачем он понадобился, если вы сами уже заполучили записи святого Луки? Намеревались сделать Граба козлом отпущения?
Сильвио де ла Вега никак не отреагировал на упоминание вице-канцлера Вселенской комиссии по этике, нервно рассмеялся он совсем по другой причине.
— Те записи содержат лишь предсмертную исповедь подвижника Доминика! Святой Лука не смог побороть искушение и перенес их на бумагу, предварительно зашифровав. Оно и немудрено — его учитель в бытность свою имперским книжником творил такие вещи, что волосы на голове шевелятся! Но именно эти откровения позволили закрыть лакуны в найденном профессором Грабом трактате и восстановить ритуал создания солнечного камня. Для этого требовались чистые и невинные души, а кто неви…
Сильвио де ла Вега крутанулся на полуслове, и обнаженная скьявона самым невероятным образом оказалась в его руке, метнулась к моей груди и — завязла в сгустившемся эфире, сумев погрузиться в него лишь на ладонь!
Я ни на миг не упускал неизбежность подобного развития событий, но все равно оказался застигнут стремительным нападением врасплох, и, прежде чем успел хоть как-то среагировать, официал высвободил оружие, сорвал с шеи цепочку и накрутил ее на пальцы так, что впереди оказалось мигнувшее зеленым отблеском Око святого Рихора.
Сильвио ударил, и заточенная в реликвии сила вдребезги разнесла колдовскую защиту. Вновь взметнулась скьявона, но мимолетной заминки противника хватило, чтобы я крутанул волшебной палочкой, и сосредоточенный в круге эфир пробил в половицах и балках перекрытия идеально ровное отверстие. Вместе с саквояжем я провалился на второй этаж, упал на пустую кровать и скатился с нее, крепко приложившись боком о шкаф, но сознания не потерял и высвободил загодя сотканное плетение. Заклинание умчалось вверх, миновало заглянувшего в дыру южанина, не причинив тому никакого вреда, ударило в крышу и приподняло ее, а миг спустя вниз повалились обломки бревен и досок, куски черепицы.
Здание содрогнулось, а я рывком пересек комнату, на бегу швырнул саквояж в открытое окно, а следом сиганул на задворки таверны и сам. Сразу бросил под ноги плетение, и падение перешло в планирование, но примитивные левитирующие чары оказались неспособны выдержать равновесие эфирных потоков, и под конец меня перевернуло, бросило в сторону, протащило по земле. Я и понятия не имел, уцелел ли при взрыве ручной бомбы кто-то из людей де ла Веги и как скоро выберется из-под завала он сам, а потому ухватил саквояж, подпрыгнул и перевалился через дощатый забор заднего двора.
Бежать! Снова бежать!

Сразу к Эстебану я не пошел. Никто не знал о нашем знакомстве с местным лекарем, и раскрыть это убежище могло лишь мое собственное опрометчивое стремление поскорее очутиться в безопасном месте. И я сдержал первый порыв, просто решил не спешить и для начала покрутился по округе, высматривая возможную слежку. Так никого и не заметил, двинулся к особняку и принялся колотить в его запертые ворота, беспрестанно озираясь по сторонам.
Ангелы небесные! Уснули они там, что ли?
Ядовитой змеей скользнуло в душу предположение, что меня опередили, но нет — вскоре послышался встревоженный голос Уве:
— Кто там?
— Открывай! — рявкнул я. — Живо!
Лязгнул засов, створка слегка приоткрылась, и я быстро шагнул в арку, закрыл за собой ворота и с облегчением перевел дух.
— Магистр, что происходит?! — обеспокоенно спросил Уве. — В городе стреляют!
И точно — далекие хлопки и басовитые отзвуки взрывов доносились теперь не только со стороны центральных кварталов, но и от порта и северной окраины.
— Император и кронпринц убиты, — объявил я. — И мы точно присоединимся к ним, если не поторопимся!
— Но как?! — разинул от удивления рот обескураженный известием школяр.
— Собирайся! И скажи Микаэлю с Мартой пошевеливаться. Пусть берут только самое необходимое. Бегом!
Уве немного поколебался, но все же побежал через двор, поднялся по лестнице и скрылся в доме. Я умылся, зачерпнув воды в каменной ванне, выложил на стол пистоли и несколько раз глубоко вздохнул, дожидаясь, пока перестанут дрожать пальцы. Потом начал перезаряжать оружие, и вызубренная очередность действий помогла окончательно совладать с угнездившейся в душе тревогой.
Насадил на ствол пороховницу с затейливой вязью нейтрализующих магию письмен на медных боках и провернул, дабы сложный механизм отмерил должное количество пороха. Заводным ключом вдавил пулю в дуло, длинной прямой ручкой до упора протолкнул внутрь свинцовый шарик, после насадил головку на взводной шпиндель и потянул.
Стоило только взвести тугую пружину колесцового замка, и шторка сдвинулась, открыв запальную полку, руки сами придавили к ней медный цилиндр малой пороховницы. Подпружиненный штырек ушел в корпус, просыпался заряд, а дальше осталось лишь опустить курок в боевое положение и позволить пружине надежно зафиксировать прижатый к боковине стального колеса кусочек кремня.
Прихромал, тяжело наваливаясь на клюку, маэстро Салазар, я указал ему на скамью рядом, а сам начал заряжать второй пистоль, попутно поведал бретеру последние новости.
— Полагаешь, бегство решит наши проблемы?
— Мы свидетели, — пожал я плечами. — Нас прикончат при первой же возможности. Не знаю, насколько велика поддержка у герцога Лоранийского, но он непременно попытается объявить о том, что нынешняя династия прервана, собрать совет курфюрстов и провозгласить себя императором. Меньше всего ему нужно, чтобы кто-нибудь начал трепаться о причастности его союзников к запретному ритуалу.
— У Фердинанда два сына и три дочери. Династия не прервана.
В этот момент ветер принес отголосок особо мощного взрыва, и я усмехнулся:
— Откуда такая уверенность?
Но мои слова Микаэля не убедили.
— Ты можешь свидетельствовать лишь против де да Веги, — упрямо заявил он. — Прикончим выродка и перестанем представлять опасность и для герцога, и для черно-красных. О нас забудут.
— Где мы его теперь найдем? Да и не с твоей ногой ввязываться в поединок! — зло бросил я и гаркнул: — Уве! Марта! Шевелитесь!
Школяр почти сразу выскочил из дома с вещевым мешком в руках. Его ремень, помимо волшебного жезла и шпаги, оттягивал еще и длинный кавалерийский пистоль, но это придавало пареньку вид не столько воинственный, сколько карикатурный.
Следом появилась насупленная Марта в мужском платье, за ней спешил Эстебан. Сил наставлять на путь истинный вздорную девчонку уже не осталось, и я поставил вопрос ребром:
— Едешь или остаешься?
— А ты? — ушла от прямого ответа ведьма.
Я поднялся из-за стола, закрепил пистоли на перевязи и усмехнулся:
— Собираюсь убраться из города так быстро, как только смогу.
Марта просветлела лицом и быстро сказала:
— Я с тобой!
— Постой! — встрепенулся Эстебан. — Хочешь поступить в университет, так чем плох столичный? Сможешь жить и практиковаться у меня! Это лучший вариант!
Девчонка досадливо отмахнулась, бросилась в дом и тотчас вернулась с двумя объемными дорожными мешками; как видно, решила уходить в любом случае, просто в очередной раз собиралась помотать мне нервы сомнениями и душевными терзаниями. Лекарь кинул на нее быстрый взгляд и нервно погладил заткнутый за пояс магический жезл.
— Не дури, — недобро улыбнулся Микаэль. — Не доводи до греха. Не искушай…
Последние слова бретер едва ли не выдохнул, и Эстебан резко отдернул руку от волшебной палочки.
— У вас неприятности, так зачем впутывать в них сеньориту? Ей безопасней остаться со мной! Я позабочусь о ней! Слово чести!
— Помнится, ты клялся мне в вечной дружбе! — Маэстро Салазар рывком поднялся со скамьи и добавил: — Особенно когда брал в долг! И чем все закончилось?
Побледневший Эстебан шагнул назад; я придержал Микаэля и скомандовал:
— Уходим!
Маэстро Салазар рывком высвободил руку и, сильно наваливаясь на палку, похромал к воротам.
— Марта, постой! — взмолился лекарь, но девчонка на него даже не взглянула.
Я жестом велел ей следовать за Микаэлем, сам закинул на плечо ремень саквояжа и поторопил Уве:
— Быстрее!
Школяр кивнул и ускорил шаг, а уже в арке спросил:
— И куда мы сейчас?
— К лодочнику, — ответил я, последним вышел на улицу и предупредил Эстебана: — Не дури!
Лекарь зло оскалился и с грохотом сомкнул створки, миг спустя лязгнул засов. Я нагнал хромавшего Микаэля, но тот отмахнулся от меня клюкой, не желая принимать помощь.
— Я не совсем еще инвалид! — возмутился он.
— Набережная хорошо просматривается, туда выходить не будем, — предупредил я гордеца. — Нужен ее северный конец, не промахнемся.
— Дом с осетрами? — припомнил маэстро Салазар. — Уверен, что контрабандисту можно доверять?
— Кардинал Роган кого попало рекомендовать не станет, — вздохнул я, безумно жалея об оставленных на конюшне таверны лошадях; сейчас они пришлись бы как нельзя кстати.
Святые небеса! Мы бы в четверть часа на месте оказались!
Бесшумно приблизилась Марта, шепнула на ухо:
— Я не хотела уезжать из города без тебя! Ты бы остался, а это неправильно! Понимаешь?
Захотелось отвесить девчонке затрещину, но я сдержался и лишь посоветовал:
— Если что-то пойдет не так, накидывай морок и уходи.
Марта с самым серьезным видом кивнула, но особо меня такой покладистостью не убедила.
— И по сторонам смотри, — добавил я тогда. — Уве, тебя это тоже касается!
— А меня? — проворчал маэстро Салазар. — У меня нога проткнута, не глаза выколоты!
— Ты и без моих советов знаешь, что делать!
Микаэль фыркнул и заковылял дальше. В отличие от центральной части города, где так и не смолкала канонада, жизнь на окраине шла своим чередом, разве что людей на улице было не в пример меньше обычного, да прохожие либо настороженно озирались, либо шагали, испуганно втянув голову в плечи. Один из перекрестков перекрыл десяток местных жителей с серовато-белыми повязками, на которые явно пошла застиранная простыня, но к нам они цепляться не стали то ли в силу отсутствия символики противоборствующего лагеря, то ли из-за выставленных напоказ пистолей и волшебных жезлов. А может, просто еще не успели потерять человеческий облик и не желали попусту лить кровь. Такого исключать тоже было нельзя.
К Северной набережной мы вышли в сотне шагов от приметного особняка, выстроенного наособицу у самой реки. На уровне второго этажа дом украшали лепные изображения осетров, а больше ничего толком разглядеть и не получилось, поскольку высоченный каменный забор укрывал от любопытных взглядов и двор, и спуск к воде.
Я внимательно огляделся и первым поспешил к обиталищу контрабандиста, а там принялся стучать по доскам закрепленным на калитке железным кольцом. Откликнулись из-за ограды, лишь когда ко мне присоединилась вся остальная компания.
— Кого небеса принесли? — спросил хриплый и не слишком-то приветливый голос.
— От мастера Телле! — отозвался я.
Миг спустя приоткрылась смотровая щель, нас оглядели и, вероятно, увиденным не слишком-то впечатлились, поскольку последовал новый вопрос:
— Чего надо?
Стоять на всеобщем обозрении мне не слишком-то нравилось, и я с досадой ударил кольцом о доски:
— Дело к хозяину. Запускай!
— Не шуми! — потребовал сторож, лязгнул запором и распахнул калитку, посторонился, позволяя пройти. — В городе невесть что творится, тут вы еще…
Ворчун оказался крепким малым в добротной кожаной куртке, но без оружия, с одним только длинным ножом на ремне. Запустив нас, он задвинул засов, указал на здание с глухим полуподвальным этажом и высоким крыльцом и сказал:
— Проходите в дом! — а сам скрылся в сколоченной из досок будке.
Засыпанный мелкой галькой двор оказался просторным, от улицы его ограждал каменный забор, от реки — крепкие сараи. Мы уже подходили к лестнице, когда в глаза вдруг бросилась россыпь алых брызг на земле, маслянисто блестевших и совсем еще свежих.
— Мик! — шепнул я и взялся за магический жезл, но ловушка уже захлопнулась.
Из будки у ворот выбрался сторож с пистолем в руке, к нему присоединился бритый наголо крепыш, который демонстративно потянул из ножен фальшион. Бревенчатый сарай один за другим покинули три мушкетера, из соседнего без всякой спешки вышла парочка молодых парней со столь основательными и упорядоченными аурами, что я ощутил это неким сверхъестественным образом, даже не погружаясь в транс. Если судить по нервному подрагиванию их пальцев, это были колдуны из истинных.
Святые небеса! Ну что за паршивый расклад!
Но зачем? Это ведь не контрабандисты! Неужто кардинал Роган решил повесить ответственность за срыв переговоров на меня?
Увы и ах, предположение оказалось насквозь ошибочным; миг спустя на крыльце показался Сильвио де ла Вега собственной персоной!
— Без глупостей, вон Черен! — потребовал южанин и поудобней перехватил штуцер, брошенный мной в апартаментах. Он толкнул ногой что-то скрытое ограждением, и по ступеням, безвольно мотая головой, скатилось тело в перепачканной кровью одежде. — Так какие у вас вопросы к хозяину? Спрашивайте, он весь внимание!
— Как? — коротко спросил я.
— Один круглолицый сеньор, — официал герхардианцев позволил себе презрительную ухмылку, — не вполне отдавал отчет, сколь опасны ночью столичные улицы. Прежде никак не удавалось с ним встретиться, но вчера наконец пообщались…
Речь точно шла о порученце кардинала Рогана; очевидно, о моей квартире де ла Вега также узнал именно от него. Только это уже не важно. Все не важно…
Сильвио легко сбежал по ступеням. Несмотря на поцарапанное и заметно припухшее с левой стороны лицо, двигался он легко и ничуть не скованно. Его люди начали охватывать нас полукольцом и оттеснять в глухой угол двора. Марта попыталась было задержаться, я ухватил девчонку за руку и отдернул себе за спину.
— Не лезь! — прошипел и приказал: — Поддержи Уве. Вы знаете, что делать.
Школяр кивнул и, укрывшись за мной, вытянул из-за пояса жезл.
— Пустое, Филипп, — покачал головой маэстро Салазар. — Даже если перебьем стрелков, против двух истинных тебе не выстоять. А от меня толку будет немного. Впрочем… — Он усмехнулся, отбросил клюку в сторону и выпрямился. — Не самое плохое место отдать небесам душу! Знать бы только наперед, что небесам…
Сильвио де ла Вега вскинул штуцер и приказал:
— Сдавайтесь!
— Мы ведь друзья, Филипп? — спросил бретер.
— Друзья, Микаэль. Друзья.
Маэстро Салазар загородил меня от стрелков, накрыл ладонью рану и скрипнул зубами, зашептал:

Больно недолго, завтра не поздно…

Шпага Микаэля с демонстративной неторопливостью пошла из ножен, и я положил ладони на рукояти пистолей.

Станет кричать, умолять о пощаде…

Чем удобна перевязь — нет нужды в лишних движениях, только ухватил рукояти, и вот уже пистоли смотрят в лицо врагу. Сильвио де ла Вега враз побледнел, но ничего предпринять не успел. Мушкетеры открыли огонь на опережение, двор затянул пороховой дым, а пули угодили в сплетенный школяром и укрепленный ведьмой купол и взорвались, не причинив нам никакого вреда. Точнее, даже не взорвались свинцовыми ошметками, просто испарились. Уве охнул и покачнулся, Марта прошипела проклятие. Полог устоял.

Только не слушай, бей прямо в сердце…

Я перехватил взгляд расширившихся глаз Сильвио и развернулся, наводя пистоли на магов. Даже не целился, знал наверняка, что попаду, как никогда не промахивался на дуэлях; ауры противника горели для меня сейчас будто маяки в ночи. Хлопнули выстрелы, правый заклинатель рухнул с дырой в груди, левому пуля угодила в плечо, и он крутанулся волчком, но перед тем махнул рукой, отправляя в нас безыскусный шар раскаленного эфира.
Защитный купол Уве принял удар на себя, ключевые узлы не выдержали и распустились, а миг спустя незримое пламя охватило все плетение, и — хлопнуло! Школяр пошатнулся и упал на колени, а Марту и вовсе откинуло от него к сараю и крепко приложило спиной и затылком о доски. Девчонка не устояла на ногах и медленно сползла по стене на землю.

Ангел над нами, ангел кружится!

Последнюю строчку нескладного четверостишия Микаэль проорал уже в голос и сорвался с места в стремительной атаке, словно и не получил вчера кинжалом в ногу. Громила с фальшионом попытался его перехватить, но принял всерьез хитрый финт и повалился с распоротым дагой животом, а миг спустя быстрый выпад шпагой проткнул горло молодчику, игравшему роль сторожа.
— Назад! — рявкнул Сильвио, и тут же плюнул огнем штуцер в его руках.
Попадание пришлось Микаэлю в грудь, и он охнул, замер на месте и… не упал, лишь харкнул красным. Бретер накрыл рану ладонью, а когда отнял ее, кровь уже не била из пулевого отверстия и даже не сочилась. Рана закрылась.
Искореженный талант маэстро даровал лишь временное исцеление, и Микаэль в любом случае был обречен, но сдаваться не собирался, и я поддержал его самоубийственную атаку. Эфирная плеть хлестанула по ногам раненого мага, а следом на пределе сил мне удалось сотворить еще три атакующих заклинания.
Пустое!
Жгут развеялся, молния ударила в землю, проклятия сгорели в серебристом пламени, а теневые клинки в щепы разнесли стену сарая за спиной у подранка, не затронув его самого.
И тотчас последовала контратака. Истинный без всякой подготовки направил в нас вал ослепительного сияния, просто невероятного по своей мощи. Мне с ним было не совладать даже в лучшие годы, спас Микаэль. Он шагнул вперед и принял основной удар на себя, оказался объят незримым пламенем с ног до головы, зато разбил магическую волну, лишил ее монолитности. Я рубанул воздух жезлом, отводя остатки смертоносного заклинание от Уве и Марты, и кисть враз онемела, а волшебную палочку едва не вырвало из руки. Она вспыхнула чадящим огнем, и резкий мах не сумел сбить пламя с лакированной поверхности, то лишь загудело пуще прежнего и лизнуло пальцы, спалило волосы на фалангах и перекинулось на кружевную манжету сорочки.
Я отбросил жезл и едва не проморгал новую атаку раненого мага, решившего поставить в магическом противостоянии точку. Он приложил ладонь к простреленному плечу и резко выкинул перед собой руку, отправил в меня сгусток сплавленной с эфиром крови. Провернуть подобный трюк было не по силам ни одному ритуалисту, и очень немногие сумели бы развеять овеществленное заклинание, наделенное зачатками злой воли. А уж без волшебной палочки шансов отбиться не было и подавно…
Я крутанул на запястье четки и перехватил чары обожженной левой рукой, будто полуфунтовое ядро поймал. Удар отдался от ладони в плечо, пришлось даже отступить, но пожрать душу и отравить эфирное тело заклинанию я не позволил. Чары бились, зажатые в кулаке, плавя своим жаром кости и воспламеняя кровь в жилах, пытались высвободиться и сочились отравленными каплями меж пальцев. Те срывались с кожи, прямо в воздухе оборачивались призрачными осами и вновь возвращались, окутывали кисть копошащимся слоем и жалили, жалили, жалили, доведя нестерпимым жжением просто до исступления.
Маэстро Салазар, выигрывая для меня время, двинулся к мушкетерам, но в итоге сумел пройти лишь несколько шагов, а потом выронил шпагу и раскинул руки в стороны. Его утонувшая в ослепительном сиянии фигура запрокинула голову, и до меня донеслось:
— Ангел кружится!
Микаэль начал рассыпаться, растворяться, обращаться в чистый свет. Впрочем, совсем уж незапятнанно-белым тот не был, и над землей мерзким облаком заклубилась серость. Она выстрелила в разные стороны призрачными щупальцами, охватила мушкетеров и выпила из них жизнь, бросила на землю безжизненные, изломанные и ссохшиеся тела.
Истинный маг не растерялся и закрылся пологом, непроницаемым для посмертного проклятия Салазара, вот только я тоже не терял время даром и за краткий миг передышки сумел сломать зажатые в кулаке чары, превратить их в безвольное орудие и метнул сплав магии и крови обратно в сотворившего его заклинателя. Рука обвисла плетью и потеряла всякую чувствительность, зато сгусток алого сияния прожег защитный полог, открыв путь серости. Та втянулась в брешь и окутала человека, иссушила его тело и погасила ауру.
Пожрала душу. Попыталась проделать это и с официалом герхардианцев, но того спасла реликвия. Святость выжгла материализованное колдовским даром и чувством вины посмертное проклятие маэстро Салазара — или же проклятие, некогда наложенное на него самого — и к небу от того места, где развеялось тело бретера, ударил столп чистого света, куда более чистого и ясного, чем даже луч солнца.
— Святой?! — сдавленно охнул Сильвио де ла Вега и покачал головой. — Ну уж нет…
Он отбросил разряженный штуцер, вытянул из ножен шпагу и двинулся к нам легкой походкой опытного фехтовальщика, каким и был на самом деле. И тут что-то хрустнуло, словно гальку потревожил чей-то неосторожный шаг, я резко обернулся и не увидел Марты, позади меня стоял на коленях один только Уве. Он все так же харкал кровью, а вот девчонка исчезла, накинув на себя полог истинной невидимости.
Невидимости, которая не могла обмануть обладателя Ока святого Рихора!
— Назад! — рявкнул я.
Сильвио вдруг шагнул в сторону и махнул скьявоной, пытаясь поразить невидимую цель. Брызнула кровь, всего несколько капель, просто окрасилось красным острие клинка, но хватило и этого. Проявился силуэт девичей фигуры, та вывалилась из невидимости, и морок сорвало с нее, развеяло в клочья. Марта грянулась спиной оземь, сразу перекувыркнулась через плечо и вскочила на ноги уже на расстоянии полудюжины шагов от официала, быстро попятилась прочь.
Левая рука у меня едва шевелилась, кисть покрывал слой призрачных ос, а пальцы попросту не гнулись; нечего было и пытаться поднять с земли волшебную палочку, пришлось обнажить шпагу. Сбоку встала Марта; одернутая моим окриком, она вовремя шарахнулась назад, и потому кончик скьявоны чиркнул по плечу и ключице, а шею уже не зацепил. Рукав камзола девчонки понемногу намокал, тоненькая багряная струйка оплетала худое запястье и срывалась с него густыми каплями, но зловещий нож регенмарского людоеда в руке ведьмы ничуть не дрожал.
— Пора заканчивать этот балаган, магистр! — объявил Сильвио де ла Вега и решительно двинулся к нам.
Мы с Мартой расступились, намереваясь взять противника в клещи, хоть шансов на успех такой маневр особо и не увеличивал, и тогда за спиной грянул выстрел!
Сильвио выронил шпагу и приложил ладонь к сердцу. Из-под пальцев толчками потекла кровь, южанин дернулся и рухнул лицом вперед, попытался перевалиться набок и затих.
Я обернулся и увидел, что Уве, так и не сумев подняться с колен, двумя руками удерживает длинный кавалерийский пистоль, а ствол того курится легким сизым дымком. Школяр качнулся и повалился вперед, но не упал, уперся ладонями в землю.
— Марта, помоги ему! — приказал я оторопевшей от неожиданной развязки девчонки, сам подскочил к распростертому ничком телу де ла Веги, ткнул его в спину шпагой и навалился, вгоняя клинок в тело, а когда острие уперлось в гальку, отпустил рукоять и вытянул из-за ворота висевший на шнурке мешочек.
Отыскал перстень официала ордена Герхарда-чудотворца, вложил его в ладонь де ла Веги и обжал вычурную золотую печатку побелевшими пальцами мертвеца.
— Обещал вернуть — возвращаю, — сказал я, а уже поднимаясь на ноги, сорвал с шеи покойника цепочку с изумрудом.
После я отошел к столбу чистейшего сияния, шагнул в него, ощутил восхитительное касание святости и запрокинул голову, силясь углядеть росчерки белоснежных крыльев над головой. Тут же резкий рывок выдернул из молитвенного транса; Марта отволокла меня от места гибели Микаэля и закричала:
— Филипп, да очнись же! Помоги!
Я повертел враз обретшей чувствительность левой рукой, потом взглянул на силящегося подняться с земли Уве, тело которого сотряслось в приступе изматывающего кашля, и стряхнул с себя неуместное оцепенение. Выдернул из тела официала шпагу, закрепил в перевязи пистоли, не стал оставлять на земле и обгоревший жезл. Потом пришел черед саквояжа и вещевых мешков, а дальше я скомандовал ведьме:
— Потащили!
На пару мы подхватили под руки школяра и утянули его к проходу между сараями, где находился спуск к реке. Уве пытался переставлять ногами, но движения его были неверными, словно у горького пропойцы, по лестнице нам с Мартой пришлось его волочь на себе. У частной пристани стояли рыбацкий баркас и несколько лодок поменьше, мы погрузили Уве в ялик, а затем я перерубил веревку, оттолкнулся от причала и несколькими уверенными гребками отвел лодку на глубину.
— Ангел над нами. Ангел кружится! — повторил я вслух последние услышанные от маэстро Салазара слова, зачерпнул речной воды и смыл с лица кровь.
— Я не видела никаких ангелов, — уверила меня Марта, усевшаяся за вторую пару весел.
— Достаточно и того, что видел я. Достаточно и того…
И я начал грести, стремясь поскорее отплыть от левого берега Рейга и не представляя, что ждет нас на правом. Но хуже быть не могло. Точно не могло.
Ангел над нами. Ангел кружится.

ЭПИЛОГ

Правый берег Рейга 

«Человек предполагает, а небеса располагают», — говорят простецы, и представители духовного сословия с этим утверждением всецело согласны, ибо неисповедимы пути небесные. Аристократы свято верят в собственную избранность, а многомудрые профессора вещают с кафедр школярам, что человек сам хозяин своей судьбы, но лишь наивные глупцы полагают, будто способны заглянуть за ту непреодолимую грань, которая отделяет настоящее от будущего. Есть только один способ узнать о грядущем — до него дожить.
Вот и я в гордыне своей полагал, будто знаю наперед, как станут разворачиваться события, но все пошло совсем не так. Хуже ли, лучше — не важно. Просто не так.

На улице звенели колокола, раздавались крики толпы, били барабаны, завывали волынки и дудки, играли на самой грани слышимости скрипки. Весь честной народ праздновал очередную годовщину Явления силы, а я в сопровождении двух неразговорчивых и хмурых монахов шагал по коридору старинного особняка, уже многие годы занимаемого Кафедрой благочестивых раздумий.
О да! Один момент из задуманного сбылся со всей возможной точностью — нам без особого труда удалось переправиться на правый берег Рейга, а полученная от кардинала Рогана подорожная избавила от неприятных разбирательств с пограничной стражей, когда лодку перехватила патрульная галера, но вот дальше… Дальше все пошло наперекосяк, и вот уже я подходил к черной двери, сверху донизу изукрашенной серебристыми геометрическими фигурами. В основании большинства из них находились восьмиконечные звезды, и такими же узорами оказался выложен мраморный пол кабинета, куда меня сопроводили монахи.
Низшие обитатели запределья не выносили прямых линий и строгих форм, одержимым в помещении с подобным убранством приходилось несладко. Да мне и самому нисколько не хотелось отходить от мягко затворившейся за спиной двери, пусть и совсем по иной причине. Но пересилил себя и двинулся прямиком к широкому рабочему столу, на стене за которым пластинами тусклого серебра был выложен изрядных размеров святой символ. Частично изображение перекрывалось высокой прямой спинкой кресла, а вот человек в нем, в отличие от обстановки кабинета, отнюдь не выглядел строгим. Невысокий, чуть располневший и с простым незапоминающимся лицом, на котором с нашей последней встречи прибавилось глубоких морщин. Жестким его не заставляла казаться даже выбритая голова, только глаза… Глаза все сразу расставляли по своим местам.
Глаза и должность. Никто и ни за какие заслуги не поставил бы во главе Кафедры благочестивых раздумий человека мягкого и нерешительного; не был таковым и епископ Ренард.
— Здравствуйте, папа, — первым нарушил я затянувшееся молчание и обвел рукой убранство кабинета. — Вот уж не думал, что наша встреча случится в такой обстановке!
— Все течет, все меняется, сынок, — бесстрастно улыбнулся отец. — Кардинал Роган пропал на том берегу, и неизвестно, жив ли он вовсе, а его святейшество болен и не покидает своих покоев. — Тут улыбка стала куда искренней, но одновременно и несравненно более жесткой. — Не всем в Сияющих Чертогах нравится развитие событий, вот и вспомнили обо мне. Знаешь же, как говорят: старый конь борозды не испортит.
Все течет, все меняется? Ну уж нет! Как раз все остается по-прежнему. Понтифик слишком многое поставил не на ту карту, и проигрыша ему не простили. Такое не прощают никому, даже наместнику Сияющих Чертогов.
— Рад, что все налаживается, — сказал я, опустился на жесткий стул для посетителей, и тут отец понял.
Он знакомо прищурился, выложил перед собой натруженные руки с широченными ладонями, которые ожидаешь увидеть скорее у кмета, нежели у епископа, и негромко произнес:
— Мне сказали, ты погиб, Рудольф.
— Рудольф погиб, — ответил я. — Предан анафеме, проклят и забыт. Он мертв, и лучше бы ему таковым и оставаться.
Отец тяжко вздохнул и потребовал:
— Рассказывай! — перехватил мой взгляд и досадливо отмахнулся. — Не дури, Рудольф! Здесь можно говорить свободно!
Я пожал плечами и поведал о последних днях своего брата — Филиппа Олеандра вон Черена, ритуалиста и лиценциата тайных искусств, который в силу юношеского максимализма ставил остроту разума выше врожденных способностей. А еще он влюбился не в ту девушку.
Профессор Костель был моим наставником, не его. Когда я узнал об истинной цели эксперимента, то не пожелал связываться с запредельем и проявил малодушие — не стал отговаривать остальных или доносить магистрам-надзирающим, просто ушел. Напился и выговорился брату, с которым обсуждал отдельные детали ритуала и до того. А Филипп… Филипп пришел в восторг от грандиозности замысла профессора, да еще та девушка… Как же, дайте небеса памяти, ее звали? Не помню, да это и не важно. Главное, что мы подрались, и в итоге я лишился сознания и перстня. А когда очнулся и поспешил за братом, было уже поздно, лишь сам подставился под удар Осиного короля.
— Нас сроду никто не различал, кроме вас, отец. С перстнем выдать себя за Филиппа не составило труда, — подытожил я. — Да и мое эфирное тело оказалось изуродовано настолько, что магистры Вселенской комиссии не сумели отличить истинного от ритуалиста.
— И ты запечатал его ангельской звездой, лишил себя способностей и влез в долги к Канцелярии высшего провидения.
— Долг я вернул с лихвой.
Отец кивнул и потребовал:
— А теперь расскажи то, о чем умолчал.
Он всегда видел нас насквозь, поэтому я не стал юлить и вкратце поведал о своих попытках облегчить участь несчастного братца, вырвав его душу у Осиного короля.
— Ты поставил на кон собственную душу, и ради чего?
— Филипп — мой брат!
Отец поманил меня к себе двумя пальцами, а стоило только повиноваться, ударил так быстро, что я даже дернуться не успел. От крепкой затрещины из глаз посыпались искры, да еще крепкие пальцы ухватили за ухо и потянули через стол.
— Филипп знал, что профессор намеревается обратиться к запределью? Знал! Но все равно принял участие в ритуале. Добровольно!
— И что с того?
— Ему закрыта дорога на небеса, глупец! Его душа обречена на вечные мучения в запределье, так скажи — какая разница, демоны станут его терзать, падшие ангелы или тот, кого ты именуешь Осиным королем? Чувство вины затмило твой разум!
Толчок бросил меня обратно на стул, я прикоснулся к припухшему уху и зашипел вроде бы от боли, но на самом деле — от стыда за собственную глупость. Папа оказался кругом прав, не в моих силах было помочь брату, я действовал, руководствуясь эмоциями, а не разумом. Всегда полагал, будто подвел Филиппа, и только сейчас накатило отрезвление и понимание того простого факта, что это он втравил меня в неприятности, а никак не наоборот. Не я украл его жизнь, но он взял без спроса мою. Взял и сломал, как случалось в детстве с игрушками. Папа открыл глаза, снял камень с души и наподдал пинка, наставляя на путь истинный. Вот только было одно «но»…
— Теперь я ничем не лучше Филиппа, и для меня точно так же все кончено. Я и сам обращался к запределью!
Отец покачал головой, не стал говорить, что мной двигали благие намерения, только невесело усмехнулся.
— Все кончено и неизменно только для мертвых, Рудольф. Живые способны изменить свою судьбу. Запереть бы тебя на покаяние в монастыре, но нельзя, никак нельзя. О твоем возвращении на этот берег известно слишком многим. — Он с укором посмотрел на меня и покачал головой. — И, скажи на милость, зачем понадобилось тащить с собой выжженного ритуалиста и девицу, при одном только взгляде на которую руки сами тянутся обвязать веревкой камень? Как есть ведьма!
— Это мои друзья, — спокойно ответил я и добавил после недолгой заминки: — Те, кто выжил.
Впрочем, погибшие были ничуть не лучше. Пара предателей-ландскнехтов и малолетняя воровка-сарцианка. Так и не принявший истинную веру Хорхе Кован да горький пропойца и задира маэстро Салазар, в последние мгновения своей жизни достигший просветления, а то и святости.
Ха! Мало кто может похвастаться дружбой со святым!
— Не вижу поводов для веселья, — нахмурился отец, заметив скользнувшую по моим губам ухмылку. — Оставаться на этом берегу тебе слишком опасно. Ситуация в Сияющих Чертогах далека от стабильности, и, как водится, слишком многие постараются обернуть это обстоятельство в свою пользу.
Я кивнул:
— А какие известия приходят с той стороны? Я собирался в Кальворт.
— На севере Виттена пока спокойно. Вдовствуюшая императрица оставила столицу и отступила с верными людьми в Легенбург, с ней дочери и младший сын.
— Кто ее поддерживает?
— Маркграф Риера и большинство владетелей Хомверга и Айверга, а по слухам — и Северного Весланда. Гроссмейстер ордена Северной звезды занял выжидательную позицию, думаю, именно его слово и станет решающим. Герцог Лоранийский провозгласил себя императором, но, помимо собственных владений, под его рукой пока лишь Тольм, Западная Чезия да центральная часть Виттена. Также объявил о притязаниях на трон князь Сверин, он женат на старшей дочери Фердинанда. Скорее всего, за ним пойдет дворянство Эйнхофена и Лонского союза. Южному Весланду не до того, оттуда приходят донесения о вторжении армии Майнрихта.
— Лавара?
— Как водится, сначала вырежут имперский гарнизон, а затем передерутся, выясняя, кому быть королем. В итоге к ним пожалует армия нового императора и все вернется на круги своя. Так что отправляйся в Кальворт, сын, и не ввязывайся в неприятности.
Я поднялся и неожиданно даже для себя самого спросил:
— Нет никаких признаков, что я одержим?
Отец обошел стол, зажал жесткими ладонями мои виски, вгляделся в глаза. Чужая воля толкнулась в голову, пробежалась холодком по затылку, растеклась по эфирному телу, ввернулась в самое нутро. Потом меня отпустили, и пришел черед следить за кончиком пальца, рука пошла в одну сторону, затем в другую, опустилась, поднялась, и отец спросил:
— Откуда взялась мысль об одержимости?
Я поднял левую руку и покрутил обожженной ладонью:
— У меня сохранились способности к магии. Не чета прежним, и все же сохранились. Удар князя запределья рассек эфирное тело надвое, из-за этого и понадобилась ангельская печать, но один понимающий человек сказал, что душа не червяк, она едина. Якобы после клеймения я должен был полностью лишиться дара.
— Что мы вообще знаем о душе, сынок? Не забивай себе этим голову. Как по мне, ты в полном порядке.
— Мне мерещатся осы. Всякий раз, когда обращаюсь к незримой стихии, они жалят меня. И это… пугает.
Отец вздохнул:
— Нет ни эманации запределья в твоей душе, ни других признаков одержимости. Полагаю, из-за повреждений эфирного тела ты просто не в состоянии нормально управлять энергией, часть силы выходит из-под контроля, и подсознание непроизвольно воспроизводит травмирующие облики, столь напугавшие тебя в прошлом.
Я негромко рассмеялся, и папа кивнул:
— Все верно, это идеальный вариант. Есть и другой, не столь… вдохновляющий.
— Моя сила берет начало в запределье!
— Вздор! Запределье меняет людей, а ты далеко не святой. С прошлой осени произошли бы не только ментальные, но и телесные изменения. А их нет.
— Тогда что?
— Рассечение эфирного тела оборвало энергетические потоки, это делает невозможным нормальное управление внутренней энергией. Ты сравнялся по способностям с ритуалистами, но ты не ритуалист и хватаешь больше, чем можешь удержать. Куда уходят излишки? Не подпитывают ли они Осиного короля? Вдруг тот оказался связан с тобой после столкновения в подвале?
Во рту враз стало сухо, словно в пустыне, и отец ободряюще похлопал меня по плечу:
— Но не думаю, что это действительно так. Князья запределья обладают невероятным могуществом — к чему бы одному из них эти крохи, скажи? И потом — осы. Не ментальное давление, не попытка сломать волю, а призрачные осы, которые больше походят на порождения хтонических глубин запределья.
Я кивнул, признавая резонность этого высказывания, тогда последовало продолжение:
— Полгода в монастырской келье на хлебе и воде в медитациях, молитвах и благочестивых раздумьях помогли бы достичь просветления, но у тебя нет этих шести месяцев. Не на этом берегу реки. Отправляйся в Кальворт и попробуй разобраться в себе, Рудольф.
— Рудольф мертв, папа. Меня зовут Филипп. И благодарю за совет, непременно так и поступлю, — сказал я, обнял отца на прощанье и направился к двери, а только потянулся к ручке, меня нагнал короткий смешок.
— Хорошо, что девчонка истинная. Не испортит породу.
— И в самом деле, — усмехнулся я и в сопровождении все той же парочки неразговорчивых монахов вернулся в выделенную нам комнату.
Уве лежал на кровати и перекатывал по ладони Око святого Рихора; целебные отвары нагоняли на школяра сонливость, но при моем появлении он встрепенулся и спросил:
— Ну как?
— Следующую седмицу встретим в Кальворте.
Школяр улыбнулся, зажал изумруд в кулаке и закрыл глаза. Жизни его уже ничего не угрожало, да и дар выгорел не до конца, а медитации вкупе с воздействием святой реликвии на удивление быстро возвращали эфирному телу прежнюю стабильность, но Уве был еще слишком слаб. Отлежится день-два, тогда и отправимся в путь, благо путешествие по реке не столь уж и утомительно.
Я ушел в соседнюю комнату, достал из ящичка с соломой бутылку рома, купленную в Риере, срезал сургуч, выдернул пробку и уселся на подоконник, приложился к горлышку. Окончательно еще не стемнело, но на чистом небе уже явственно виднелся серебристый силуэт полной луны, и меня передернуло.
— Все хорошо?
Марта подошла сзади, прижалась к спине грудью, обхватила худыми руками за плечи.
— Все хорошо, — подтвердил я, но оборачиваться не стал. Просто не хотел лишний раз смотреть на свою блеклую и едва различимую тень, слишком уж смазанную, словно вокруг меня реяло сонмище призрачных ос.
Воображение! Видят небеса, просто разыгралось воображение.
И я хлебнул рома. Сегодня все точно будет хорошо. А завтра… Завтра будет новый день, и Филипп Олеандр вон Черен предпримет все усилия, дабы он не стал для него последним. А в остальном… в остальном все в руках небес.